Пока я сидела и приходила в себя, мой сын, оторвавшись от Ларисы, передававшей Тадичу какие-то бумаги и отвечавшей на его вопросы, вернулся на своё место, уселся на стул и принялся доедать мороженое.
Появление сестры Димы надолго выбило меня из колеи, я не могла собраться с силами и снова приниматься за борьбу. Одного только я не знала: идет ли война вообще, если да, то не слишком ли поздно я в неё ввязалась?
Отныне моя золовка появлялась очень часто в доме Милана, словно была всё время здесь и повсюду, куда бы я ни пошла. Вчера вечером Лариса вместе с Виктором Васильевичем ужинала с нами, а после присутствовала при деловой беседе мужчин, проходившей за закрытыми дверями кабинета хозяина дома. Меня никто не замечал, со мной говорили лишь из вежливости, чаще мне компанию составляли Лука с Кьярой. Я стискивала зубы, когда слышала смех Милана и Ларисы, и продолжала улыбаться.
Однажды вечером я не выдержала и забрала сына на прогулку, было невыносимо тяжело находиться в гостиной в качестве домашнего призрака. Мы с Лукой гуляли по сумеречному городу, прыгали по лужам, оставшимся после дождя, ели картофельные чипсы и смеялись от души. Я была счастлива, на душе стало легко, что вдруг захотелось сфотографировать своего смеющегося малыша.
В первый день рождения сына, когда мы готовились задувать свечи, а я вытащила свой телефон сделать снимок, Милан, наплевав на гостей вокруг, в довольно резкой форме отчитал меня:
- Ты не будешь фотографировать его. Я тебе запрещаю.
После «вечеринки» меня ждал строгий выговор, Тадич методично бил словами, обвиняя в том, что я не способна любить кого-то лишь за одно его существование, что для меня люди – как мясо, я якобы люблю их внешнюю красоту, а стоит только пресытиться ею, как кидаюсь к другому объекту. Он считал, что и сын для меня – объект, произведение искусства. Дурак ревнивый!
А сейчас я ему мстила – Лука любил фотографироваться и камера его любила. Особенно удачной получилась серия возле витрины японского ресторана: сын без моих просьб, сам вставал в позу, смотрел вдаль, обхватив пухлыми губами трубочку, торчащую из пакета с клубничным молоком; а как он задрал голову, глядя на небо! Я была изумлена и в полнейшем восторге, продолжая съёмку.
Когда мы вернулись, в гостиной снова сидели Лариса и Виктор Васильевич. Я вежливо поздоровалась с гостями и отправилась к себе в комнату, где могла перестать делать вид, что мне всё равно, что не хочу вытолкать свою золовку за двери и запретить ей появляться здесь. Казалось бы, всего несколько минут назад я была счастлива и хотела есть, а сейчас всё вновь погрузилось во мрак, аппетит пропал. Оставленный на ночном столике телефон подмигивал, подсказывая, что мне стоило бы прочитать или прослушать сообщения от своего мужа. Я уже три дня игнорировала звонки Димы, не зная, как контролировать свой голос и не выдать себя, он даже не знал, что я переехала в дом Тадича. Проблемы копились с каждым днём, а я предавалась нелепым фантазиям.
Может, позвонить ему и сказать, чтобы вызвал Ларису обратно в Москву? От отчаяния я закусила губу. Нет, это будет глупо. Дима поймёт, что я что-то скрываю, и начнёт задавать вопросы, а у меня нет более или менее правдоподобных ответов. Хожу взад-вперёд, делая круги по спальне, и смотрю на своё отражение в окнах – выгляжу как настоящая сумасшедшая. Не могу заставить себя выйти и улыбаться им всем, я больше не выдержу, если увижу, как Милан весело общается с Ларисой.