В жизни Яна Новака было два памятных события. Одно из них — крупная забастовка текстильщиков в 1913 году. Бурные дни захватили и Яна. Он стоял в пикетах, распевал во всё горло песни и был одним из тех, кого избрали участником массового митинга, организованного Джоном Ридом в Медисон Сквер Гардене. А в то солнечное утро, когда полиция приблизилась к забастовщикам с битами от детского бейсбола в руках, Новак-отец стоял в первых рядах. Его сильно избили и с окровавленным лицом бросили в тюрьму.
Тогда, в дни забастовки, он был героем дня, и у здания муниципалитета города Патерсон демонстранты требовали его освобождения. Незнакомые люди приносили ему в тюрьму фрукты, колбасу, сыр.
Пожалуй, это был единственный период в жизни Яна, когда он чувствовал себя своим среди людей и радовался жизни. Когда его наконец освободили, он перестал говорить междометиями и часами просиживал в помещении профсоюза, рассказывая о своих приключениях и с гордостью выслушивая поздравления. Потом забастовка прекратилась и город Белые Водопады снова погрузился в привычную летаргию, а людям надоело слушать одни и те же рассказы. Но Ян на всю жизнь запомнил те дни недолгой славы, и ему всё казалось, что забастовка была совсем недавно — так ярко, до мельчайших подробностей она ему представлялась.
Вторым событием, наложившим отпечаток на жизнь Яна, была смерть его жены вскоре после рождения Стива. Это случилось в начале тридцатых годов, в самые тяжёлые дни большого кризиса. Яна уволили с работы. У жены не было зимнего пальто; она выходила на улицу в старом свитере Джои и в конце концов сильно простудилась. Врач был груб и тороплив: слишком много больных, у которых нет средств на лечение. Ян ухаживал за женой, как только мог, а по ночам сидел у её постели и не без угрызений совести размышлял о том, как добра была она к нему и как несчастливо сложилась их жизнь. Она умерла утром, за четыре дня до начала весны.
После смерти жены Ян окончательно замкнулся в себе. Он начал пить. Запоев у него не было, но вино Ян потягивал постоянно. Вёл себя тихо, пил в одиночестве. Впрочем, он всё любил делать в одиночестве. У него вошло в привычку заходить по пути с работы в бар «Голубая лагуна», что находился на углу их улицы. Ян выпивал два больших стакана кислого красного вина и просил Мануэля завернуть ему бутылку с собой, к обеду. Таким образом, остаток дня после работы Ян пребывал в состоянии приятного опьянения. Вино помогало ему даже выбираться по вечерам из дома. Он снова шёл в бар, чтобы поболтать немного с Мануэлем Прадосом, маленьким, хилым испанским анархистом, хозяином бара «Голубая лагуна». Мануэль ещё подрабатывал тем, что помогал местному букмекеру собирать ставки в дни скачек.
Отец редко виделся со своими сыновьями. Два или три раза в неделю он готовил обед, но, несмотря на все его старания, семья жила безалаберно. Стив и Джои были заняты своими делами, и отец обычно ел один. Раз в неделю к ним приходила соседка, миссис Перрон, и кое-как убирала квартиру. Однако чаще всего в доме был беспорядок, пол оставался неподметённым.
Стив был любимцем отца, хотя Ян никогда не признался бы в этом даже самому себе. Но это было так. Стив вызывал в нём смутные воспоминания о залитых солнцем полях золотистой пшеницы.
Отец поставил сумку с продуктами на стол и пошёл в гостиную. К серебряному кубку на камине была приставлена записка: «Папа, ко мне приезжали из Джексона. Осенью поступаю в университет. Обо всём договорились. Есть кое-какие дела, поэтому к обеду домой не приду. Не жди меня. Стив».
Ян положил записку на кухонный стол и, пока варилась лапша, перечитал её несколько раз.
Значит, всё-таки пригласили. Ну что ж, в жизни всё возможно.
Однажды Мануэль Прадос повёл Яна на стадион, чтобы посмотреть, как играет Стив. Мануэль «болел» за Стива. Он сказал:
— Этот парень — величайший спортсмен нашего времени. Настоящий боец, не знающий страха!
Ян сидел на трибуне и долго слушал восторженные возгласы зрителей, пока наконец не разобрал, что они выкрикивают фамилию Стива. Это открытие не было неожиданностью: Стив был великолепен, он был сложён как греческая статуя.
«Осенью поступаю в университет».
Да, да, Стив уже объяснял. Он будет играть в футбол, а университет в обмен на это не потребует с него никакой платы. Дело, кажется, простое, хорошо придумано.
Отец прикрутил газ под кастрюлей и прошёл в комнату сыновей. В ней стояли две одинаковые кровати. На одной из них лежала военная гимнастёрка Джои со следами оторванных капральских нашивок на рукавах. Старший сын Яна служил в пехоте на островах Тихого океана. В войну ему повезло — вернулся домой без ранений, только с руками у него творилось неладное: образовались какие-то наросты, которые Джои называл «гвинейский творожок». Эта болезнь пристала к нему в джунглях, где ему приходилось лежать в сырости. При малейшем раздражении руки Джои покрывались теперь ярко-красными, как сырое мясо, рубцами. С такими руками он уже не мог больше работать в красильных цехах, где всё время имеешь дело с кислотой.