— Вы должны понять, что это миф, Новак. Надо научиться отличать вымысел от реальной действительности. И тогда уже вам не придётся испытывать ни боли, ни растерянности, ни разочарования, если вы ещё раз столкнётесь в жизни с чем-нибудь подобным. Я вас этому не научу, и лекция не научит, и беседа за чашкой чая тоже не научит. Но научиться вы должны.
Стив медленно поднялся.
— Что вы думаете теперь предпринять? — спросил Мегрот.
— Уехать отсюда.
— Нельзя сказать, чтобы университет совсем уж никуда не годился, Новак, — мягко сказал Мегрот. — Было же у вас и что-то хорошее. Вы провели здесь почти три года...
— Всё это верно. Но теперь надо уезжать. Не могу я здесь оставаться.
— Я уверен, что они вас оставят.
— Из милосердия?
Мегрот мягко улыбнулся.
— Можете назвать это страхованием на случай потери трудоспособности.
Стив покачал головой.
— Нет. — Он тщательно подбирал слова, чтобы пояснить свою мысль. — Понимаете, тут всё... Не нравится мне больше этот университет. Не хочу я здесь жить. Здесь, где Клейхорн... где они все...
Мегрот кивнул и встал.
— Желаю удачи. Сказать бы вам всё это раньше!.. Жаль, что мы никогда с вами на эту тему не беседовали.
Голос его дрогнул.
— Я утешаю себя лишь той мыслью, что, если бы даже я и объяснил вам всё своевременно, вы не поверили бы мне. Вам надо было убедиться на собственном опыте.
Мегрот протянул Стиву руку.
— Я хочу, чтобы вы писали мне иногда.
Стив кивнул. К горлу у него подкатил ком, он был растроган и благодарен Мегроту за его понимание и доброту. Стив долго не выпускал руки Мегрота, потом шагнул за дверь, в темноту.
На «Голубятне», возле лестницы, собралась почти вся команда. Шла игра в кости. Хауслер сидел на корточках на полу, зажав в руке пачку денег. Он тихо напевал:
— А ну, бросай!
Хауслер разжал руку.
— Вот она, восьмёрка! Честно бросим — лягут восемь. Мечу, ребята. Кто хочет славы на тридцать долларов?
— Кладу десять.
— Везёт же тебе... — неодобрительно покачал головой Краузе.
— Уметь надо, дружок, — покровительственно ответил Хауслер. — Всё зависит от движения руки. Следи за рукой, и ты научишься тому, чему я выучился у своей старой бабушки. Ах, моя милая, бедная старая бабушка из графства Логан!
— Ну, ещё разок.
— Ставлю два доллара. Кто хочет?
— У меня есть, — сказал Местрович и бросил на пол две отсыревшие бумажки.
— Что это за деньги? Ты что, их у грудного ребёнка отнял? — сказал Хауслер.
— Ладно. Бросай!
— Везёт человеку! — сказал Краузе. — Провались он в уборную — и оттуда вылезет с живой форелью в руке.
— Бросай!
Хауслер встряхивал кости у самого уха, внимательно прислушиваясь к их стуку.
— Ну, будь умницей, крошка. Не подведи меня и мою бедную старую бабушку.
Краузе первый заметил стоявшего в дверях Стива. Он медленно встал. Хауслер проследил за его взглядом и перестал трясти кости. Наступила тишина, все вопросительно смотрели на Стива.
— Как дела, дружок? — спросил Хауслер.
Они поднялись, оставив деньги на полу, и окружили Стива.
— Мы пытались проникнуть к тебе в больницу... Ну, как у тебя дела? Всё в порядке? Ты поправишься?
— Можно тебя на минутку? — ничего не ответив, попросил Стив.
— Конечно.
Стив пошёл наверх.
— Играйте пока без меня, — сказал Хауслер, вручая кости Краузе. — Смотри не давай им залёживаться. Я сейчас вернусь.
Сидя на кровати, Хауслер смотрел, как Стив вынимает из комода рубашки и носки...
— Когда уезжаешь?
— Завтра.
Хауслер кивнул. Больше он ни о чём не спрашивал, не требовал никаких объяснений. Видимо, он всё прекрасно понимал. Стив был благодарен Хауслеру за его грубое лицо со шрамом, за умные глаза. Такое лицо не может обманывать — прямое, открытое. Либо принимай этого парня таким, какой он есть, либо не принимай вовсе.
Стив вытащил из ящика кучу галстуков. Нужные вещи он бросал в стоявший на столе чемодан, а изношенные, негодные — на пол. В дальнем углу ящика он нащупал что-то мягкое. Это была жёлтая футбольная фуфайка, священная фуфайка Джонни Мастерса — подарок, преподнесённый ему Маккейбом на банкете. Стив поднял её. Хауслер, улыбаясь, тоже стал её разглядывать.
— Не знаешь, никому не нужен старый свитер? — спросил Стив.
— Нет.
— Ну, что ж, приступим к прощальному обряду, — сказал Стив. Он помахал фуфайкой и бросил её на пол, в кучу тряпья.