— Мама заводила для меня пластинки. Для неё патефон — самая драгоценная вещь на свете. А отец совсем другой — упрям как осёл. Толстокожий баптист, ничего не смыслит в земных радостях. Хорошо ещё, что он не прикасается к этому патефону.
Мать научила Клейхорна любить и понимать музыку. Раз в неделю он ездил на автобусе в Линчберг учиться играть на саксофоне. Этого мать добилась вопреки воле отца.
— Мама всегда пела. Она родилась в деревушке у подножия холма, недалеко отсюда. У неё и голос такой же, как холмы: высокий, одинокий. Прекрасный голос. Я никогда не слышал красивее.
Третьим жильцом их комнаты был Джин Хауслер, жилистый, сильный парень, сын шахтёра из Западной Виргинии. У него были чёрные волосы, колючие чёрные глаза и тонкие хищные губы. Хауслер и сам с гордым видом называл себя «гнусным сукиным сыном». Для университета он был уже переростком: двадцать шесть лет. Успел побывать на войне — служил в Италии пулемётчиком в эскадрилье бомбардировщиков «Б-24». Университет ему был нужен лишь для того, чтобы создать себе известность и стать профессиональным футболистом.
В команду также входили Краузе, по прозвищу Лось — высокий добродушный блокировщик с металлургического завода Маккиспорта; огромный, нескладный Местрович, больше похожий на ломовую лошадь, чем на студента подготовительного медицинского курса, и Уиттьер, высокий смуглый красивый молодой человек, выходец из старинной ричмондской семьи. В Джексоне он чувствовал себя как дома. Он играл полузащитником в составе сборной штата, прекрасно танцевал и пользовался большой популярностью среди студентов. С момента его появления в университете старшекурсники приглашали его на все вечеринки и танцы.
Уиттьер был типичным питомцем Джексона. Одевался он изысканно-небрежно, носил старые фланелевые брюки и дорогие, но неотглаженные твидовые пиджаки — такая неряшливость в одежде считалась модной.
За исключением Уиттьера, никто из студентов Джексона не заводил дружбу с футболистами. В Джексон поступают юноши из приготовительных школ восточных штатов и военных училищ юга. У них есть деньги, и держатся они с холодной самоуверенностью. Говорят на изощрённо-вульгарном жаргоне, словно это их особый язык. Стив понимал, что он ещё не принадлежит к этому кругу, и в смущении отступал под сень «Голубятни», где по вечерам собиралась своя компания. Говорили, как положено, обо всём — от женщин до футбола.
Клейхорн обычно садился в углу с саксофоном и задумчиво наигрывал «Грустный бэби». Разговор вёл Хауслер.
— Взять, к примеру, музыкантов: ненормальные люди. Тихопомешанные, — говорил он. — Когда я работал в Чарлстоне на шахте «Уголь и карбид», то жил вместе с одним парнем, он играл на трубе. Так этот парень всё записывал: с какими девочками гулял, что ел на обед — одним словом, всё. У него было нечто вроде шифра: значки какие-то, звёздочки... Совсем рехнулся парень.
Клейхорн оторвался от саксофона и сказал:
— Раньше я играл на виолончели. Но у меня был дядя, который играл в симфоническом оркестре в Северной Каролине, и вот этот оркестр обанкротился. Тогда я взялся за саксофон.
— У этого трубача, — продолжал Хауслер, — никогда не было ни цента. Однажды его пригласили поиграть на танцах, и он заработал пятнадцать долларов. На следующий день приносит под мышкой коробку, а в ней — пара ботинок фирмы Флоршейм. Дурак-дураком, а ботинки модные, с острыми носами! А ещё как-то заработал деньги — купил себе котелок.
— Если хочешь подработать немного, надо играть на джазовых инструментах, — сказал Клейхорн и снова принялся за свою заунывную песенку.
— Музыкант, — съязвил Хауслер. — Нет, вы только посмотрите на этого музыканта!
Клейхорн снова прервал игру.
— Я рассчитывал устроиться в каком-нибудь пароходном оркестре на летнее время. Один парень таким манером сплавал на Кубу. — Он умолк, потом неуверенно добавил: — В оркестре мне не приходилось играть, но в Линчберге у нас был струнный квартет.
— «Струнный квартет»! — передразнил Хауслер. — Этот юноша играл в струнном квартете. Прелестно!
«Чем-то этот Хауслер похож на Джои, — думал Стив. — Та же кривая, насмешливая улыбка, тот же тихий, безжалостный голос».
— Как только ты начнёшь бриться, сынок, приходи ко мне, — продолжал дразнить Клейхорна Хауслер, — я подыщу тебе бабу. Настоящую, с аппетитным задом. Вот тогда, Клейхорн, и кончится твоё детство. Ты знаешь, девственность может погубить человека. Я знал одного парня, который оставался невинным до сорока лет, а потом у него сошли ногти.