Перед началом матча все игроки сошлись в центре поля и соединили руки в безмолвной клятве. Когда руки разомкнулись, Хауслер сказал:
— Зададим им жару, ребята!
Стоя в ожидании первого удара по мячу, Стив ужасно волновался. В горле пересохло, сдавило дыхание. Его слегка поташнивало — сейчас бы глотнуть воды. Солнце жгло затылок. Каска на голове вдруг стала невыносимо тесной, а тесёмки наплечников начали больно резать под мышками. Стив нащупал пальцами шнурки, вшитые в штаны. Шнурки были сняты со старых спортивных ботинок на счастье. Потом он глубоко вздохнул и провёл кончиком языка по нёбу. Раздался свисток, и мяч взлетел в воздух.
Кажется, мяч летит в его сторону, но летит очень медленно, потом полетел быстрее и быстрее. Стив в панике думал: уж не прозевал ли он? Но вот он почувствовал, что держит мяч в руках, и побежал. Кто-то ударил его, и он упал. Боли не было. Наоборот, оказавшись в схватке, Стив почувствовал облегчение. Волнения как не бывало. Смешно, после того как его ударили, он совсем перестал бояться.
Уиттьер подавал сигналы. Лёжа под грудой тел, Стив слышал крики Уиттьера, но они доносились словно откуда-то издалека. Вот Уиттьер выкрикнул его номер. Стив не раздумывал над тем, как ему выбраться из свалки. Он лишь помнил, что встал и побежал. Чья-то рука схватила его за лицо, но он ничего не чувствовал. Прорвав линию защиты, он обошёл заднего защитника и побежал дальше, вонзая в землю шипы бутс и испытывая прилив радости. Стив помнил, как он, вытянув руку, ткнул растопыренными пальцами чьё-то лицо и увидел перед собой расширившиеся от боли глаза. Потом лицо исчезло и Стив очутился на свободе. Теперь он побежал зигзагами, как часто делал это во сне. Ему казалось, что он почти невесом и еле двигается, как бывает в фильме с замедленными кадрами. Стив бежал всё быстрее и быстрее и вдруг очутился за линией ворот. Лицо его озарилось торжествующей улыбкой. Подбежал Краузе. Он смеялся и хлопал Стива по спине. Ещё мгновение — и вокруг него сгрудились все остальные. Клейхорн и Уиттьер восторженно орали, а Хауслер всё повторял:
— Ай да парень! Ай да молодец!
Перед Стивом, словно на экране, мелькали отрывочные эпизоды игры; они чётко проявлялись и тут же сменялись другими.
Вот бежит Хауслер. Прорываясь вперёд, он яростно бросается на встречного игрока. Нос у Хауслера разбит, по губам и подбородку размазана кровь, но в глазах — радость борьбы.
Лось Краузе стоит на своём месте, как утёс среди моря, никто не заставит его уйти с этого места. Уиттьер, наоборот, бегает всюду, даёт команду, дружески подбадривает игроков. Клейхорн бледен и напряжён, на лице его выражение отчаяния.
Но играть легко, так легко! Стив чуть не плакал от умиления. У него было такое чувство, словно он стал очень большим, гораздо выше всех остальных, и ничто не может причинить ему боль. Сила сжалась внутри него, как стальная пружина, он был уверен в себе, всё шло как надо. На футбольном поле им владели лишь восторг и торжество. Игра — это его язык, его самовыражение, путь к преодолению всех преград, его боевой вызов. Этот вызов бросали его молодость и сила; в этом вызове было всё — и ощущение ветра, и смена времён года, и пьянящее чувство победы.
В последней четверти игры Стив снова забил гол, пробежав двадцать ярдов после блокировки. Потом игра кончилась, и команда, смеясь и болтая, направилась в раздевалку. Хауслер широко улыбался.
— Видали, каков Новак? Вот это парень!
Когда Стив, приняв душ и переодевшись, выходил вместе с Хауслером со стадиона, к ним подошёл высокий негр в форме шофёра.
— Мистер Новак?
— Да?
Негр был молодой, такой же молодой, как Стив, но выше и больше него, с широкой грудью и решительным лицом, таким гладким, словно оно было высечено из полированного красного дерева.
— Мистер Маккейб велел вам прийти в гостиницу. Ровно в семь часов.
— Кто?
— Мистер Маккейб. Попечитель.
— Что-то не знаю такого.
— Сказал, чтобы вы пришли. Сегодня вечером, ровно в семь.
Стив вопросительно посмотрел на Хауслера.
— Наверно, какой-нибудь богатый любитель футбола. Может, он хочет заключить с тобой сделку, — сказал тот.
Шофёр молча стоял, наблюдая за ними. Держался он с большим достоинством, в нём не было никакой угодливости.
— Это всё, что он сказал? — спросил Стив.