К этому времени в холле собрались уже все. Одни смеялись, подбадривая Хауслера, другие пытались протестовать. Сью Энн стояла нагая внизу лестницы и визгливо кричала:
— По крайней мере отдай мне то, что я заработала!
Хауслер, усмехаясь, отрицательно качал головой. Сью Энн начала сквернословить. Она, путаясь, натягивала платье и извергала непрерывный поток брани и непристойностей. Стив наблюдал за ней со смешанным чувством сострадания и гнева. Ему хотелось окликнуть её, спуститься вниз и чем-нибудь помочь ей. Резко оттолкнув Хауслера, он сбежал вниз. Сью Энн подняла искажённое ужасом лицо и схватила туфлю, готовясь защищаться. Стив взял её за руку, покачал головой и мягко сказал:
— Уйдём отсюда.
Он отвёл её от лестницы в коридор и дал три доллара. Это было всё, чем он располагал. Она взяла деньги, не проронив ни слова. Потом, опершись худой рукой на плечо Стива, надела туфли и, не поблагодарив, быстро вышла.
Стив медленно поднялся по лестнице. Обитатели «Голубятни», собравшиеся в холле, начали расходиться. Хауслер всё ещё ухмылялся. Он не сердился на Стива: всё это ему казалось очень забавным. Стив окинул Хауслера холодным презрительным взглядом — тот весело захохотал. Он был в восторге от своей проделки. Ему, видимо, и в голову не приходило, что его поступок жесток и бесчеловечен.
Гнев Стива постепенно стихал. Он пожал плечами и улыбнулся. Какой смысл горячиться? Хауслер хлопнул его по спине, и они вместе пошли в комнату.
Из всех товарищей Стива Клейхорн был самым близким. Их связывало многое. По молодости лет они не участвовали в войне, поэтому оба молчали, когда Хауслер и Краузе беседовали о своём боевом прошлом. Как ни странно, одной из причин их сближения явился и тот факт, что ни у того, ни у другого не было достаточно карманных денег. Стив время от времени получал по нескольку долларов от отца, но Клейхорну не присылали ничего, и весь его доход ограничивался десятью долларами в месяц, которые он получал за свою работу в часовне. Денег этих едва хватало на мелкие расходы. Сначала, когда Клейхорн отказывался участвовать в коллективных вечерних вылазках к Мэрфу, где можно было съесть бифштекс по-гамбургски, или не хотел идти в кино, то кто-нибудь из товарищей уговаривал его пойти, обещая заплатить за него, и Клейхорн в конце концов сдавался, при том, однако, условии, что деньги он обязательно вернёт. Он вёл строгий учёт своим долгам, но неделя шла за неделей, а Клейхорн всё никак не мог расплатиться. Очень скоро он задолжал всем обитателям «Голубятни», и теперь уже никто его не уговаривал, когда он не соглашался примкнуть к компании. Клейхорн нравился ребятам, и все понимали, как ему трудно живётся, но как-то невольно охладели к нему. Только Стив зачастую оставался с Клейхорном — из чувства дружбы и солидарности, да ещё потому, что у него тоже не было денег.
Вечером они гуляли по тихим улицам Женевы и по отлогим холмам в окрестностях городка, болтая о всякой всячине. Стиву было легко с Клейхорном, и он охотно отвечал взаимностью на дружеское расположение, которое читал на бледном нервном лице этого паренька. И тот и другой были взволнованы тем, что они в Джексоне, к которому оба относились с благоговением, и в то же время юноши понимали, что этот мир красоты и успеха враждебен им и что они здесь чужие.
В ясные октябрьские ночи они подолгу бродили по просёлочным дорогам. Клейхорна беспокоило всё — и то, что он плохо успевает в учёбе, и что он плохо играет, и что его не любят товарищи, и тысяча других существующих и воображаемых своих недостатков.
— На прошлой неделе я, наверное, раз десять пропустил блокировщика. Просто не мог остановить его. Ты бы забил ещё гол, если бы я держал его по-настоящему.
— Брось говорить глупости, Клей! Это же пустяки.
— Но ведь я играл плохо, разве не правда? Я позволил ему обмануть себя. Я играл как кретин. Ну, разве это не так?