Согласно неписаному правилу, общинам не разрешалось вступать в контакт с первокурсниками до «недели пик» в октябре. Разумеется, относительно ряда студентов существовала предварительная договорённость. Было известно, например, что Уиттьер пойдёт по стопам своей семьи и вступит в клуб «Бета», который управлял университетской жизнью, контролировал его сложную политическую кухню и обычно захватывал выгодные посты в правлениях студенческих организаций. На «Голубятне» Уиттьер теперь почти не бывал, предпочитая проводить время в клубе «Бета» или со своими друзьями старшекурсниками. Но к Стиву он по-прежнему относился внимательно и дружелюбно, очевидно, потому, что очень ценил его как футболиста.
В начале «недели пик» каждая община отбирала возможных кандидатов в новые члены и приглашала их на обеды, вечеринки и дискуссии. Там их самым лестным образом представляли всяким влиятельным университетским деятелям — членам данной общины.
Это была неделя тревожного, мучительного ожидания. Каждый первокурсник втайне уже решил, в какую общину он желал бы вступить, и с волнением ждал, когда его туда пригласят. Если приглашение не поступало, то начиналось отчаянное раздумье: то ли принимать приглашение другой, менее значительной общины, то ли ждать — вдруг избранная им община всё-таки пригласит его.
В середине «недели пик» во время тренировки к Стиву подошёл Уиттьер.
— Некоторые ребята из клуба «Бета» видели, как ты играешь, — сказал он. — Они хотели бы познакомиться с тобой и просили, чтобы я привёл тебя сегодня вечером.
Стив покраснел от удовольствия. Уиттьер улыбнулся.
— Так я зайду за тобой что-нибудь около восьми.
После тренировки Стив стоял под душем дольше обычного, а затем поспешил на «Голубятню», чтобы получше одеться. Его товарищи ушли обедать, и, когда Уиттьер просунул в дверь голову, он был в комнате один.
— Готов?
Уиттьер оглядел Стива, в глазах его промелькнула досада.
— Тебе что-нибудь не нравится?
— Нет, всё в порядке, пошли.
Но Стив догадался, в чём дело: Уиттьеру не понравился костюм, твидовый костюм, который они выбрали вместе с отцом. Он и сам, как только приехал сюда, почувствовал, что купил не то, что нужно. Ни на ком другом таких костюмов он не видел. Стив провёл пальцами по пиджаку, словно хотел этим прикосновением изменить расцветку ткани.
— Тебе больше нечего надеть? — спросил Уиттьер.
— Нечего. Есть только старые вещи.
— Старые вещи — это очень хорошо.
— Да, но не мои.
Стив подошёл к комоду и посмотрелся в зеркало.
— Галстук тоже никуда не годится, — добавил он.
— Где это ты его раскопал? — спросил Уиттьер. В голосе его слышалась теплота.
— Это галстук Клейхорна, — ответил, смеясь, Стив. — Подарок матери.
Уиттьер взял его под руку.
— Пойдём ко мне, я тебе что-нибудь подыщу.
Сказал он это просто, без всякой снисходительности. Стив пошёл с ним, и через несколько минут Уиттьер вручил ему серые фланелевые брюки, коричневый пиджак и носки. Пиджак был сшит из мягчайшей шерсти — Стив такой никогда не видел.
— А вот и галстук.
Галстук был чёрный, трикотажный. Уиттьер извиняющимся тоном добавил:
— Ты должен купить себе такой. Идёт к любому пиджаку. Очень удобный.
Стив переоделся. Он знал, что костюм этот безупречен. Сам он, конечно, никогда бы не смог подобрать для себя ничего подобного. Но почему считается, что костюм Уиттьера безупречен, а его собственный никуда не годится? Кто это определяет? Он решил попросить Уиттьера помочь ему выбрать костюм и уже заговорил было об этом, но что-то удержало его: Уиттьер стоял, небрежно облокотившись о подоконник — красивый, с тонким профилем, его рыжеватые волосы вились, а подбородок был слегка раздвоен... Стив лишь кивнул головой в знак того, что готов идти, и они отправились.
Клуб «Бета» стоял на видном месте, в самом начале улицы Общин. Его библиотека помещалась в слабо освещённом золотистом зале с панелями из сосны и глубокими кожаными креслами. Полки вдоль стен были уставлены книгами, альбомами с пластинками. На столах лежали журналы «Эсквайр» и «Нью-Йоркер».
В комнате стояла благоговейная тишина. Несколько юношей сидели на полу у проигрывателя и, почтительно склонив головы, слушали музыку. Кто-то ласковым голосом сказал: