— Уж если вы так хотите поклоняться измученной душе, выбирайте ту, что с талантом, — говорил им Мегрот.
Мегрот и не старался втянуть в разговор Стива. Он лишь изредка кивал в его сторону головой и лёгким движением руки указывал на «молчаливого друга футболиста».
Сжимая своими изящными белыми пальцами ручки кресла и слегка наклонясь вперёд, он тихим голосом говорил:
— Эта трагедия, которая так восхищает вас, молодые люди, эта концепция первородного греха есть не что иное, как изъеденный молью пережиток средневековья. Пер-во-род-ный грех! Да подобная теория нелепа в век науки, когда Дарвин и Маркс преподнесли нам свои неопровержимые открытия! Я утверждаю, что подлинной основой нравственности является экономика. Мы живём в эпоху долларовой культуры и долларовой нравственности. А вот Грэнди качает головой. Грэнди не согласен. А может быть, он, как всегда, не прав? По-моему, он всё-таки не прав!
Мегрот вдруг поворачивался и взмахивал холёной рукой в сторону Стива.
— А что скажет наш молчаливый друг футболист?
В его вопросе не было ни ехидства, ни желания смутить. Мегрот ласково улыбался Стиву и опять отворачивался, избавляя того от необходимости отвечать.
Дик Грэнди, толстяк с совиным лицом, которого так любил дразнить Мегрот, был из Бостона. В местном литературном журнале очень ценили его критические эссе и считали его убеждённым апостолом отчаяния.
— После войны только французы дали миру больших писателей, — говорил Грэнди так, словно бросал кому-то вызов, и высокомерно щурил глаза. — Как говорит Камю, человек должен сделать выбор между смертью и «бездумным счастьем камней».
— Именно так, — поддакивал ему Джо Фиринг, худой, томный юноша, редактор журнала «Парик и маска». — Зло неизбежно. Оно заложено в самом человеке. Ад — это собственное «я» человека. — Фиринг важно поджимал губы.
Такие разговоры чрезвычайно интересовали Стива, хотя многого он не понимал. Ему было приятно бывать у Мегрота. Уже самый факт присутствия в доме профессора доказывал, как казалось Стиву, что Мегрот не считает его только спортсменом. Для Стива эти визиты были ещё и своеобразной формой самозащиты против того, что он всегда подозревал в людях и что возмущало его, — против отношения к нему как к тупому здоровому животному.
Стив мысленно отмечал имена, которые вновь и вновь возникали в беседах: Кафка, Арагон, Джойс. С сосредоточенным, вопрошающим выражением лица он слушал жаркие споры, разделявшие собеседников на враждебные лагери. Мегрот, как маленький круглый божок, катался по комнате, разливая чай, то и дело прикуривая свою трубку. Он бросал два-три слова, гладил кого-нибудь по голове, но в дискуссию вступал редко. Лишь когда собеседники начинали яростно кричать друг на друга и спор грозил превратиться в ссору, Мегрот становился в круг спорщиков и, держа трубку в мягкой белой руке, ждал, когда все утихнут.
— Ах, Грэнди, Грэнди... — говорил он, наклонив голову и укоризненно глядя на толстого бостонца.
Все улыбались: старый добряк Мегрот!
— Отчаяние, — устало продолжал он, — это сшитая из страха старая мантия, у которой сменили подкладку и пуговицы, удобное одеяние для разочарованных либералов и испуганных интеллигентов. В эту мантию можно закутаться, когда захочешь бежать от ужасающей нищеты и несчастий человечества, от глупости войн и рабства в колониях. А между тем есть очень простой ответ на всё это. Слышите, Грэнди? Человеку нужно не отчаяние, а мужество, чтобы честно ответить на вопросы. Я подчёркиваю: ответить честно! А ответ в следующем: наш король — прибыль. Его легко распознать, ибо он, как и большинство нынешних королей, не носит одежды. Он гол уже на протяжении многих поколений. Он был гол в Испании и в Мюнхене. Мы должны были это признать. Но признание это повлекло бы за собой потерю уютных местечек, отмену лекционных турне и ужасающую потребность в действии. Значит, надо было искать какой-то выход, надо было бежать. И я бежал. Меня, например, пригласили выступить в Ричмонде в защиту Испании, а я отказался.
Студенты слушали Мегрота с напряжённым вниманием. Его тихий голос словно завораживал их.
— Увы! Для некоторых из нас дело тут даже не в том, что мы боимся потерять заработки или служебное положение. Есть более глубокие причины этого бегства: наше воспитание, туманные идеалы, собственная трусость и общество, которое нас сформировало и в котором мы живём. Мы выходили из Гарварда и Оксфорда и хватали первое попавшееся такси, чтобы мчаться к бунту. Но, когда ехать стало трудно, мы вылезли из машины смущённые, раздражённые, с одним лишь желанием: чтобы никто не трогал нас с нашим прекрасным неврозом. Так было с Оденом и Ишервудом, с Эдмундом Уилсоном и множеством других бунтарей, вроде меня, — бунтарей, сочиняющих сонеты, бунтарей за чашкой чая.