— Раньше я получал сигары с Кубы, — сказал Маккейб. — Но это была пустая трата денег. Старый испанец с Восьмой авеню делает их лучше.
Стив, Клейхорн и Уиттьер выскользнули через боковую дверь из банкетного зала и пошли по направлению к больнице. Они справились о Хауслере у дежурной медсестры, и та сказала им, что они могут ненадолго к нему зайти. Разговаривая с ними, сестра — хорошенькая, маленькая блондинка — всё время смотрела на Уиттьера. Потом она провела их по длинному коридору, где пахло эфиром и йодом, и показала дверь палаты.
— Свидания разрешены до десяти часов, — сказала она.
Все трое гуськом вошли в палату и растерянно встали у койки, на которой лежал Хауслер. Всё лицо его было забинтовано, оставались открытыми лишь рот и глаза. Он улыбнулся им; странно было видеть, как двигались в белой рамке его губы.
— У меня такое чувство, словно меня похоронили, а потом выкопали.
— А тебе идут эти белые бинты, — сказал Уиттьер.
Хауслер потрогал бинты.
— Больно? — мягко спросил Клейхорн.
— Дьявольски больно. — Улыбка словно застыла на губах Хауслера.
— Как это получилось? — спросил Стив.
— Шипы. Он наступил мне на лицо.
— Мы выиграли, — сказал Клейхорн.
— Вот это здорово, — ответил Хауслер, всё ещё улыбаясь. — Вы были на банкете? — Он смотрел на Стива. Глаза его блестели в белой маске из бинтов. — Как прошёл банкет, дружок?
— Он у нас теперь прямо-таки королева мая, венок на него надели! — сказал Уиттьер.
— Смешно, — сказал Хауслер, — сорок один раз я летал с боевыми заданиями, и ни единой царапины.
— Так всегда бывает, — ответил Уиттьер.
— Участвовал в налёте на Плоешти. Мы летели так низко, что, когда возвратились на базу, вытаскивали стебли кукурузы из бомбового люка. Из девяти самолётов моей эскадрильи семь были сбиты над Плоешти, а меня даже не поцарапало.
— Может быть, тебе принести журналы или ещё что-нибудь? — спросил Клейхорн.
— Спасибо.
— Я могу написать своей матери, чтобы она испекла для тебя пирог. Хотя, боюсь, он зачерствеет, пока сюда дойдёт.
— Пусть черствеет, — Хауслер пошевелил ногами под простынёй. — Мне смешно, когда я вспоминаю отца. Он не хотел, чтобы я работал в шахте. Боялся, что я искалечусь там.
— Так я принесу тебе журналы, — сказал Клейхорн.
— Моему старику раздробило руки в шахте. После этого он немного помешался.
Глаза Хауслера пристально смотрели из белой маски на Стива. И того вдруг обуял панический страх. Ему было страшно смотреть на лежащего Хауслера. Больные и калеки всегда наводили на него ужас.
— Интересно, что будет с моим лицом, — сказал Хауслер, ни к кому не обращаясь. Его губы скривились в улыбку. — Сколько дам будут горевать, если меня действительно изуродовали.
— Теперь они так оперируют, что даже шрамов не остаётся, — сказал Стив. — Через полгода ничего и не заметишь.
— Правда? — недоверчиво спросил Хауслер.
— Может, тебе дадут красивую няню, — сказал Уиттьер. — Будешь играть с ней в жмурки.
Все засмеялись.
— В следующем году ты опять выйдешь на поле и тогда покалечишь лысого, — продолжал Уиттьер.
— В следующем году! — тихо повторил Хауслер, и в голосе его послышалась горечь. — Следующего года не будет. — Он отвернул от товарищей своё обмотанное бинтами лицо. — Опять выйти на поле и ждать, когда тебе вышибут мозги? Чего ради? Ради этих пьяных старых выродков выпуска девяносто восьмого года? Ради тех умников, что сидят на трибунах со своими девицами и с бутылками виски? — Хауслер уже не улыбался. — Да, я вернусь. Если будут платить шестьдесят долларов в месяц, вернусь. В противном случае уйду на шахту. Уж шестьдесят долларов мне там заплатят.
Никто не знал, что ему на это ответить, и все стояли молча.
— Ну ладно, уходите, — сказал Хауслер. — Навещайте меня. Принесите мне игральные кости.
В холле Уиттьер остановился поговорить с хорошенькой медсестрой, потом подошёл к товарищам и сказал:
— Вы, ребята, идите. Я задержусь ненадолго.
Он вернулся к блондинке.
— Опять в гостиницу пойдём? — спросил Клейхорн, когда они вышли из больницы.
— Иди, если хочешь.
— А ты?
— Я не пойду.
— Ну и хорошо. Я тоже не пойду.
— Нет, ты иди.
Клейхорн пошёл в гостиницу, а Стив направился к студенческому городку. По улицам бродили группы бывших питомцев университета. Они распевали песни и выкрикивали какие-то воинственные кличи. Здания университетского городка казались ещё более гордыми и внушительными оттого, что стояли вдали от этого шума. В мягком лунном свете белели стройные колонны.