Стив повернулся и пошёл к своей «Голубятне». Подойдя к дому, он сел на ступеньку парадного крыльца. Хруст гравия на дорожке, размеренный звук удаляющихся шагов... Ветвь дуба тянется к небесам, словно рука молящегося... Откуда-то донёсся шум пирушки, обрывок песни, голос девушки...
Потом наступила тишина. Стив почувствовал, как он устал. Оставалось только пойти наверх и лечь спать.
Глава седьмая
Стив вошёл в кухню и, прикрыв за собой дверь, тихо сказал:
— Здравствуй, папа. С рождеством христовым!
Отец стоял у плиты. Он часто заморгал глазами и подошёл, чтобы обнять сына. Всё здесь было так знакомо — прикосновение отцовских рук, его голос, запах кофе и кислого вина.
— Так... так... — невнятно бормотал Ян.
Стив последовал за отцом в гостиную, чувствуя себя чужим в этой комнате с выцветшими обоями и изношенными креслами. Призы, разложенные на камине, выглядели жалкими. «Это дурной тон — выставлять их напоказ», — подумал Стив. На каждое окно отец повесил по венку. У портрета матери стояли две длинные белые свечи.
Серый день подходил к концу. Стив тоскливо посмотрел в окно на тихую улицу. Тротуары были пустынными и чистыми от выпавшего снега, деревья казались тонкими и стройными, у домов торчали голые кусты сирени.
Отец разглядывал Стива.
— Что это у тебя над глазом?
— Так, ничего. Задели во время игры.
— Тебя поранили?
— Да ерунда. Всё в порядке.
Они сели и заговорили о погоде, о здоровье миссис Перрон, о проигрышах Мануэля на скачках. Стив не мог придумать, о чём бы ещё поговорить. Ему было не по себе. Отец улыбался и смотрел на него не отрываясь, никак не мог наглядеться.
Стив поднялся. Постоял немного, пригладил волосы.
— Не возражаешь, если я пойду прогуляться? — спросил он отца. — Я ненадолго, до ужина. Хочу посмотреть на город.
— Конечно, пойди, Стив.
Стив надел пальто и вышел. Отец включил свет, зажёг свечи у портрета матери и опять сел в кресло. Он полез в карман за трубкой и в этот момент услышал скрип открывающейся кухонной двери.
— Джои, ты?
— Парень наш дома?
— Да. Погулять пошёл.
Отец сидел и ждал. Было время, когда он вставал и шёл за Джои в спальню, где сын снимал с себя военный китель. Стоя в дверях, он наблюдал за Джои, хмурился и осторожно спрашивал:
— Ну, как день прошёл? Устал?
Дела у Джои шли неважно. Время от времени ему предлагали какую-нибудь низкооплачиваемую работу: освобождалось место уборщика в магазине или требовался ремонтный рабочий. Джои гневно отказывался. Мало-помалу расспросы отца стали раздражать его, и отец перестал спрашивать.
Сейчас отец ждал, когда Джои выйдет в гостиную. Сын беспокоил его. Никак не устроится парень на работу. Окончил среднюю школу, поработал год в красильном цеху, пошёл потом в армию, а теперь сидит вот дома.
Да, когда не работаешь, не чувствуешь себя полноценным человеком. Отец хорошо помнил мёртвые тридцатые годы: фабрики закрыты, люди стоят на углах улиц, сжимая кулаки от унижения.
Джои вошёл в гостиную и опустился на стул; худое, нервное лицо, тёмные впадины на щеках — он выглядел измождённым, словно был болен туберкулёзом.
— Мне предложили работу, — вяло сказал он.
Отец бросил на него неуверенный взгляд.
— На фабрике в Пассейике. Там выпускают радиодетали.
— Это хорошо, — сказал отец.
— По крайней мере работа, — равнодушно ответил Джои.
Они сидели у противоположных стен комнаты. Сколько вечеров просидели они так в молчании, каждый замкнувшись в собственном мирке! Отцу хотелось приласкать сына, но тот был болезненно раздражителен. И смотрел он отчуждённо, словно хотел сказать: «Не трогай меня, оставь в покое!»
Но, если бы отец и нашёл путь к его сердцу, что он мог ему сказать? Жизнь так сложна. Война исковеркала людей. Многого из того, что происходит сейчас, старик вообще не понимает. Отец сидел, наблюдая за Джои, безмолвно прося его сказать хоть слово.
— Я буду учеником слесаря, — сказал Джои. — Тридцать долларов в неделю.
— Ты согласился?
— Пока нет. — Джои закурил. — Ты считаешь, что надо соглашаться, что предложение хорошее и я буду счастлив, если приму его?
— Я ничего не сказал.
— О, да, я буду счастлив, — продолжал Джои, не обращая внимания на возражение отца. — Чёрт возьми, а я думал, что по возвращении домой получу приличное место! Во всяком случае, не на этой паршивой фабрике. Надо же мне наконец где-нибудь устроиться!