В то рождество и зародилось у Стива желание стать инженером. Это была возвышенная мечта, которую он пронёс через все последующие годы и которую не смогли погубить никакие практические соображения. Стив никогда не интересовался подробностями инженерного дела. Его не беспокоило то, что ему с трудом давалась математика. Алгебра и геометрия, как ему казалось, играли меньшую роль в инженерном деле, чем карабканье по лесенкам моста Джорджа Вашингтона или поездки в дальние страны. Теперь ранняя мечта укрепилась в нём ещё больше. Он считал, что подошёл к выбору профессии обдуманно и осторожно. В конце концов это очень важная специальность. Мы живём в век строительства. Наши новые границы идут не на запад, а ввысь. (Это он вычитал в школьном учебнике истории.) Ничего, что зарплата будет на первых порах маленькая, зато по крайней мере у этой специальности есть будущее! Это не футбол. Футболист к тридцати пяти годам — уже конченный человек, старик с изуродованным лицом, как у Мослера, школьного тренера. Стив сознательно отклонял предложения крупных университетов страны, где футбол представляет собой современную доходную индустрию. Он ждал, когда его пригласят в одно из лучших старых учебных заведений с громким и внушительным академическим именем — в Йель, Принстон или в Джексон. И такое приглашение наконец получено! Футбол оказался волшебным ключом, открывающим дверь в этот изысканный мир традиций и достоинства, в мир богатства и власти, в мир истории и героев.
— Замечательное техническое училище, — говорил между тем Белфридж. — Без всякого преувеличения. Одно из лучших в стране. Разумеется, мне нет нужды говорить вам, что футбол ещё не даёт достаточных оснований для пребывания у нас. Наши студенты прежде всего должны хорошо учиться и знать законы чести.
Стив кивнул головой. «Законы чести...» Белфридж произнёс это так, словно прочёл древнее изречение, высеченное на камне. Он встал.
— Значит, договорились. Вы поступаете к нам.
— Да.
— Прекрасно.
С ласковой торжественностью в голосе Белфридж сказал:
— С таким парнем, как вы, приятно познакомиться. Вы, Новак, относитесь к типу людей, которых любят в Джексоне. Мы будем гордиться вами.
Эванс тоже встал.
— Вы здорово заживёте, приятель. Я хочу сказать, вам там будет здорово.
Белфридж взял Эванса под руку и осторожно повёл в прихожую. Идя за Эвансом, Стив обратил внимание на жирную складку, нависшую над воротничком, и тогда он мысленно отметил всё остальное: расслабленная челюсть Эванса, белая кожа на голове, просвечивающая сквозь редкие вьющиеся рыжие волосы, тяжёлая, шумная одышка.
«Он зажирел, — подумал Стив. — Весь какой-то расслабленный. И этот парень играл в сборной Америки! Неужели он не понимает, что должен быть в форме?»
— Приезжайте к нам за несколько дней до начала учебного года, — сказал Белфридж. — Мы вышлем вам билет на поезд и все необходимые инструкции.
— Хорошо, сэр.
Когда они ушли, Стив в волнении остановился посреди комнаты, провёл рукой по волосам, посмотрел вокруг себя: грязный диван с выпирающими пружинами, польско-американская газета на столе, тусклая фотография матери в перламутровой рамке.
Только сейчас он осознал всю важность случившегося. Джексон!.. Стив выбежал в прихожую, подошёл к зеркалу и стал пристально себя разглядывать. Широко расставленные глаза, выступающая челюсть. Он с удовлетворением подумал, что всё-таки он не так уж похож на поляка. Если не считать скул. Стив нажал на них пальцами и мягко произнёс:
— Непре-менно, непре-менно.
Он старался выговаривать слово так, как это делал Белфридж.
— Великоле-епно.
И, как Белфридж, слегка покачал головой.
— Великолепное, старейшее учебное заведение.
Стив опять прошёл в гостиную — возбуждённый, полный энергии. Ему хотелось кричать, прыгать, совершить что-нибудь невероятное. Он пожалел, что забыл показать Белфриджу альбом с газетными вырезками. Сам он постеснялся бы его показать, но можно было положить альбом на стол, будто он там оказался случайно. Белфридж обратил бы на него внимание. Стив представил себе, как Белфридж перелистывает страницы альбома с вырезками и кивает головой со сдержанным восхищением.
Юноша опустился в отцовское кресло. В нос ударил знакомый затхлый запах зелёного плюша. Но прилив восторга ещё не прошёл, и ему показалось, что он сидит в богатом салоне с дубовыми панелями (может быть, это одна из комнат студенческого клуба), а на ручке его кресла сидит девушка, вызывающе покачивая стройной ножкой.
