— Тебе там нравится?
— Да.
— Неужели и вправду нравится? Ты счастлив?
— Конечно.
Джои пожал плечами:
— Похоже, что это неплохое заведение. А ты им нравишься? У тебя всё в порядке?
Стив помолчал, не зная, что ответить. Потом спросил:
— Что ты имеешь в виду?
Джои усмехнулся:
— А чёрт его знает что. Люблю задавать загадочные вопросы.
Он встал и взял отца под руку.
— Пойдём, дорогой, выпьем. Я угощаю. И ты пойдём, инженер, — повернулся он к Стиву. — Надеюсь, ты уже достаточно повзрослел, чтобы выпить стакан пива...
В последний день каникул, когда Стив собрался уже идти на вокзал, пришло письмо, посланное заказной авиапочтой. В нём наспех, каракулями было написано:
Милый Стив, сегодня днём я уезжаю в Мексику. Не могу объяснить причину — совершенно нет времени. Напишу, когда приеду туда.
Стив прочитал письмо дважды. Оно его не удивило. Подсознательно он отдавал себе отчёт в том, что всё равно потеряет её. Стив ещё раз прочёл слово «милый», силясь вспомнить, часто ли Мелисса называла его «милым».
Он снял с вешалки пальто и пошёл в спальню за чемоданом. Дома никого не было. Он вышел и плотно прикрыл за собой дверь. Спускаясь с крыльца, Стив всё ещё слышал тиканье часов в кухне.
Глава девятая
Не спеша, то отступая перед последним снегом, то вновь продвигаясь вперёд, в Женеву с гор пришла весна. По утрам было холодно и сыро. Набухли первые почки на грецком орехе, студенты разгуливали по университетскому городку с непокрытыми головами. Повсюду слышались радостные голоса и весёлый смех.
Был уже конец марта, а Мелисса всё ещё не давала о себе знать.
Стив вспоминал о ней с тоской и смутным чувством унижения. Насколько ему удалось выяснить, Мелисса по-прежнему находилась в Мексике. Маккейб время от времени появлялся в Женеве и приглашал Стива пообедать или просто к себе в гости. О Мелиссе он не рассказывал. Стив спрашивал его, но Маккейб отвечал отрывисто и односложно. Маккейб, казалось, был увлечён каким-то трудным и важным делом. В гостинице у него всегда толпились бывшие студенты Джексона и представители университетской администрации. Они шёпотом совещались о чём-то в углах, звонили куда-то по иногороднему телефону. Однако Стива Маккейб не посвящал в свои дела.
Весной Стив решил серьёзно взяться за учёбу, и все вечера, когда в окна хлестали мартовские дожди, Стив просиживал над книгами. Однако чаепитий у Мегрота он не пропускал.
На занятиях в университете Мегрот применял довольно оригинальный метод преподавания: ему, казалось, доставляло удовольствие высмеивать студентов, которым в школе привили ограниченные, отсталые взгляды. Обнаружив такого узколобого школяра, он поднимал свои холёные руки, улыбался и тихо говорил:
— Итак, Уиллингэм, вы считаете, что негры — низшая раса, не правда ли? Низ-ша-я. Прекрасно. Однако вам, возможно, интересно будет узнать, что в те времена, когда ваши белые предки разрисовывали себе лица и ели древесных червей, в Африке существовали библиотеки в десятки тысяч томов. Среди книг находились научные труды различных темнокожих философов. Фи-ло-со-фов! А наш старый обожаемый поэт царь Давид имел кожу кофейного цвета. Ко-фей-но-го!
Всю эту весну Стив читал как одержимый. Иногда он на два-три дня зарывался в книги, которые брал по совету Мегрота. Обычно это были социальные романы, пламенные, страстные сочинения Золя, Лондона, Горького. Возможно, Мегрот сознательно рекомендовал те или иные книги, хотя Стиву он ничего не объяснял.
Эти книги произвели на Стива сильное впечатление. Снова и снова думал он о себе, о своём детстве в Белых Водопадах и понял, что был тогда совершенно одинок, что жизнь его была устрашающе пустой, что он не знал ни счастья, ни детских радостей. Отец всегда был занят, Джои не подходил ему по возрасту. Стив не любил возвращаться к своему полузабытому прошлому, и, случалось, бросал книги, если они вызывали мучительные воспоминания.
В последнее время Стив часто оставался один. Клейхорн вечерами стал куда-то уходить без него. Он не объяснял куда, но Стив подозревал, что у него появилась девушка. Иногда Клейхорн делал какие-то туманные намёки, но всякий раз, когда Стив пытался расспросить подробнее, бледный худенький юноша приходил в замешательство и ничего не хотел рассказывать.