— Возвращайся в клуб.
— Пойдём куда-нибудь.
— Иди к Маккейбу.
— Я не хочу туда идти. Я хочу с тобой. Уведи меня куда-нибудь.
Она посмотрела на него. Лицо её страдальчески сморщилось. Стив снял пиджак и накинул ей на плечи. Мелисса взяла его за руку.
— Куда мы пойдём? — спросила она.
— Не знаю... В кафе Мэрфа.
— Нет.
— Куда же тогда?
— Не знаю. Туда, где нет людей.
— Вряд ли мы найдём такое место.
Стив повёл её по дорожке мимо широкой лестницы университета к часовне. Там было пусто. В дальнем углу тускло горела лампочка, освещая приспущенные полотнища знамён.
Стив повернулся и хотел обнять Мелиссу, но она отшатнулась от него, подняв руку, словно защищаясь от удара, а потом сама нежно прильнула к нему. Мелисса дрожала от холода. Стив крепко прижал её к себе, стараясь согреть. Лицо у Мелиссы было мокрое, а влажные волосы пахли свежестью. Стив нежно и робко поцеловал её. Он не хотел целовать, но всё целовал и целовал её — тёплую, душистую.
Слабо светились в полумраке золочёные рамы картин, важно и победоносно смотрели на них сверху генералы, сводчатый потолок уходил в бесконечную даль. Мелисса дотронулась до щеки Стива, стала водить по его лицу кончиками пальцев.
Он взял её под руку и вывел на улицу. Тесно прижавшись, они быстро шли под дождём по улицам города. Вот и гостиница. Они не видели ни людей в вестибюле, ни лестницы, ни белых дверей в холле верхнего этажа. В комнате Мелиссы было темно. Они остановились, вглядываясь друг в друга. Эта комната примыкала к комнате Маккейба, и Стив подумал, что его приход сюда выглядит как вызов. Потом он снял с Мелиссы пиджак и швырнул его на пол. Она неподвижно стояла перед ним, пока он расстёгивал на ней платье. Когда он раздел её, Мелисса тихо вскрикнула.
— Что ты?
— Ничего...
— Тебе нехорошо?
— Нет. О, нет.
Она расстегнула на нём рубашку, обняла его и, чуть покачиваясь, печально прошептала:
— Нет... нет...
Они легли на кровать. Стив гладил её волосы. Он чувствовал, как дрожат её плечи.
— Нежный. Ах, какой ты нежный!
В комнату проникал откуда-то слабый свет, и тонкий луч освещал её тело. Мелисса плакала. Стив обнимал её, а она всё плакала. Она лежала рядом с ним в темноте, близкая и тёплая. Какая у неё гладкая, шелковистая кожа и круглые маленькие груди. От неё веет свежестью лесов и чистого снега. Стива охватила сладостная боль и томление. И в то же время ему почему-то стало невыносимо грустно...
Потом они лежали в темноте, вытянувшись, едва касаясь друг друга. Мелисса закурила сигарету, потом зажгла небольшую настольную лампу и затенила свет абажуром. Она заметила длинные шрамы на его ногах и руках — следы повреждений, нанесённых во время игр, и стала внимательно рассматривать их. Стив повернулся к ней. В полутьме её тело казалось ещё более стройным и красивым.
— У меня щемит сердце, когда я смотрю на тебя, — сказал он.
— Я понимаю.
Стив снова отвернулся от неё и уставился в сумрак комнаты, чувствуя себя счастливым и успокоенным, и ему казалось, что жизнь прекрасна.
Мелисса потрогала шрам на его бедре и грустно сказала:
— Что они с тобой делают?
Она склонилась над ним и стала целовать шрамы на его ногах и руках. Перецеловала все шрамы, даже те, которые остались от школьных лет, — старые, уже почти сгладившиеся следы.
— Что они с тобой делают? — тихо повторила она.
Стив протянул руку и выключил свет.
Потом они вместе пошли в душ, усердно намыливали друг друга, долго стояли под струйками воды, распевая песни. Они перепели всё, что знали, спели даже «Я работал на железной дороге», «Ты мой желанный» и глупые песенки, которые их заставляли учить в школе. Пели тихо, чтобы Маккейб не услышал их, если вдруг вернётся домой.
Потом Мелисса захотела молока, много молока. Они позвонили вниз и попросили официанта принести им три литровые бутылки.
Лёжа в объятиях Стива, Мелисса рассказывала:
— Дня через два после моего возвращения из Нью-Йорка Маккейб подарил мне чек на две тысячи долларов и билет на самолёт в Мехико. Мне давно хотелось туда поехать, и он этим воспользовался. Не дал мне даже подумать. Посадил в самолёт — и всё. Раньше я так хотела поехать в Мексику, и он меня не отпускал, а тут вдруг сразу всё устроил. Потом-то я догадалась, что он, должно быть, узнал о нашей встрече на рождество. Вероятно, он заставил Рандольфа рассказать ему всё. В Мехико я стала заниматься у Менендеса, но через две недели он сказал, что это бесполезно и не стоит попусту тратить время, потому что я никуда не гожусь. Мне было ужасно обидно. Даже видеть никого не хотелось. И я поехала в Акапулько. Когда-то, очень давно, Маккейб возил меня туда. Я помнила, как мы утром и вечером ходили на пляж. Помнила солнце, светившее нам целый день, помнила тишину, чистый пляж, высокие скалы, прозрачную голубовато-зелёную воду. Но на этот раз всё там выглядело иначе. Полным-полно туристов, неоновые рекламы, киоски с открытками и скверными глиняными изделиями.