— Чёрт побери, Уит!.. — сердито перебил его Стив.
— Пожалуйста, помоги мне, — прошептал Клейхорн. — Я никогда ни о чём больше не буду тебя просить.
— Дело в принципе, — ответил Уиттьер. — Честь важнее, чем...
— Да брось ты мне проповеди читать! — с негодованием воскликнул Стив. — А что вы сделали в прошлом году с Брикером, когда он избил девушку? Его-то никто не судил! Да и как судить? Ведь он был президентом студенческого совета, важной персоной! Отец приехал и всё уладил. А Тенниель? Ведь его застали за списыванием вопросов к экзамену по химии в клубе «Сигма Чи». Однако под суд его не отдали. Братья по клубу поговорили с ним, и на этом всё кончилось.
— К этим делам я не имел никакого отношения.
— Послушай, но ведь Клейхорн — твой друг. Вы состоите в одной команде. Ну, ладно, взял он деньги. Так что же ты с ним теперь сделаешь?
Клейхорн был бледен как полотно, губы его дрожали.
— Выручи, Уит, — молил он.
— Честное слово, не могу, Клейхорн. Если бы мог что-нибудь сделать, не отказал бы. Но я ведь тоже давал клятву. Клялся честью...
— Чёрт возьми! — закричал Стив охрипшим от возмущения и злости голосом. — Уладишь ты это дело или нет?
Уиттьер открыл было рот, но тут же снова сжал губы. Потом спокойно сказал:
— Извините, не могу. Честное слово, не могу. — Он повернулся и вышел из комнаты.
Клейхорн медленно опустился на стул и заплакал.
— Что скажет мать? — прошептал он. — Что она скажет!
Стив попытался успокоить его:
— Слушай, мы пойдём к доктору Потерфилду. Вся команда пойдёт. Мы оправдаем тебя.
— А что я скажу матери? Ведь это убьёт её. — Клейхорн встал и, качаясь, направился к выходу.
— Куда ты?
— На работу, — уныло ответил Клейхорн. — Я ведь работаю по воскресеньям. Часовня открывается в полдень.
— Не отчаивайся, Клей. Мы что-нибудь придумаем.
— Ладно, — Клейхорн смотрел на Стива невидящим взглядом. — Понимаешь, Стив, её бьёт отец... Я говорю о Лауре...
— Не волнуйся, всё будет хорошо.
Клейхорн покачал головой и деревянной походкой зашагал к двери. Когда он вышел, Стив почувствовал сильную усталость. Комната показалась ему холодной и мрачной. Он сел и раскрыл учебник. Времени для занятий он так и не смог выкроить и по-прежнему отставал в учёбе.
Плечо снова начало пульсировать. Боль отдавала уже в локоть и в ладонь. Гнев и горькое разочарование охватили Стива, его пробирала дрожь. На кровати Клейхорна лежал саксофон. Стив встал и спрятал его в футляр. Потом он надел пальто и вышел из комнаты.
Был холодный октябрьский день. Молодой негр жёг листья, в воздухе пахло дымом. Тупая боль не отпускала ни на минуту, она напоминала голод. Стив быстро шёл по университетскому городку, сжимая кулаки, чувствуя, как боль сковывает тело. Воскресная служба в часовне уже закончилась, дорожки были безлюдны. Солнце скрылось за тучами. Злой ветер сорвал все листья с деревьев, и они стояли жалкие и голые; кирпичная стена зала Галлатина казалась чёрной за белыми колоннами.
Стив медленно обошёл вокруг главного здания. Оно всегда казалось ему каким-то особенным, очень чистым и истинно американским, он гордился этим святилищем науки. Но сейчас Стив с горечью оглядывался вокруг, остро сознавая, что он здесь чужак, одинокий и отверженный, что этот холодный, враждебный мир невидимыми узами связан с Уиттьером. Клейхорн не принадлежит к этому миру. Стив — тоже. Проклятый высокомерный мир с его голубой кровью и кодексом чести! Честь! Что означает это слово? Таким, как Уиттьер, легко. У них влиятельные отцы, у них счета в банках, у них друзья, которые могут поговорить с власть имущими и без шума уладить любое дело. Вот в чём их кодекс чести, вот какие у них традиции. Лучшего кодекса и не нужно!
Стив вдруг со всей ясностью понял, что он никогда не будет принадлежать к этому кругу. За то время, что он здесь, ему не раз уже давали почувствовать, что он не такой, как другие, и должен держаться в сторонке. Вспомнился вечер в клубе «Бета». Они надсмеялись над ним, отвергли его! Как он ненавидит их! Стив знал, что ему уже никогда не будет хорошо в Джексоне.
Стив повернул обратно и направился в город. Тупая боль в плече всё не проходила. У кафе Мэрфа ему встретились Хауслер и Лось Краузе. Они стояли на тротуаре. Хауслер оживлённо рассказывал что-то, а Краузе слушал с довольной улыбкой на лице.
— Моя старушка мать умела писать четырнадцатью разными почерками, а ты говоришь, мы были бедные! — говорил Хауслер.
Увидев Стива, он кивнул ему, не переставая говорить: