— Ты будешь играть там до изнурения, — мягко и сдержанно продолжал Эдди. — Измотаешься, как старая лошадь. Для газет ты и существовать не будешь.
Стив чувствовал, как злость пульсирует у него в горле, в запястьях рук; он медленно, с усилием произнёс:
— Чёрт побери, ты говоришь так, словно в футболе вся моя жизнь.
— А ты как думаешь?
— Ребята в моём возрасте не знают, чего они хотят. Но я-то знаю. Я хочу выучиться чему-нибудь.
— Ну и учись! Кто тебе мешает? Что, разве нельзя учиться в Дьюке?
— Учиться можно только в Джексоне. Во всех других университетах футбол отнимает все двадцать четыре часа в сутки. Это как сделка. Они тебе платят, и они тобой владеют. Нет, такой учёбы я не хочу!
— Ты врёшь, — отчётливо выговорил Эдди. Он был бледен. — Не знаю, может, ты и в самом деле убедил себя в том, что поступаешь в Джексон, чтобы заниматься наукой, но это чепуха. Ты хочешь стать любимцем университета. Хочешь попасть в респектабельное заведение.
— Что же в этом плохого?
— Конечно, всё прекрасно. Зачем рисковать, поступая в Дьюк? Там могут быть конкуренты. Лучше пойти в Джексон и слушать, как богатые слюнтяи расхваливают тебя.
— Не говори так, Эдди.
— Ты боишься играть с настоящими игроками. Бежишь от них как чёрт от ладана. А в Джексоне ты будешь ходить и изображать из себя такого же сноба, как эти пай-мальчики.
Стив вдруг схватил Эдди за воротник рубашки и притянул к себе.
— Не смей так говорить! Я не хочу, чтобы ты так говорил!
Он разжал руку, и Эдди плюхнулся на стул. Он как-то весь съёжился и молча сидел, ощупывая свой помятый галстук.
Стив глядел на Эдди сверху вниз, на него нахлынули жалость и сострадание. Не то чтобы он сожалел о допущенной грубости, нет, но он вдруг ясно понял, насколько хрупок мир, в котором живёт Эдди, понял, что потеряна всякая надежда на восстановление прежних отношений с ним — отношений ребёнка и учителя. Стиву вспомнилось, как однажды вечером в его присутствии Эдди оскорбила танцовщица, смазливая и грубая. Именно тогда он понял, как трудно Эдди пришлось в жизни и как безысходно он обречён на постоянные неудачи. Сейчас Стиву хотелось сказать какие-то задушевные слова и утешить Эдди и в то же время заставить его осознать, что те узы, которые их связывали, должна заменить теперь добрая, спокойная дружба.
— Я не хотел этого делать, — сказал Стив.
— Ладно, сынок.
— Я жалею, что так получилось, честное слово.
— Ясно. Не надо мне было орать. В конце концов ты имеешь право сам решать, в какой университет поступить. — Эдди пытался разгладить свою рубашку. — Твоя ведь жизнь-то, не моя. — Он взял со стола лист копировальной бумаги. — Береги себя, сынок. Пиши, как там у тебя пойдёт дело.
Стив долго молчал.
— Эдди...
— Ну?
— Я хотел спросить тебя: что со мной будет, если меня покалечат? Я имею в виду, если меня так покалечат, что я больше не смогу играть?
— Не думай об этом.
— Неужели они вышибут меня из университета, если я не смогу играть?
— Не надо говорить об этом. Они о тебе позаботятся.
— Да? А то я беспокоился. Ведь они мне ничего не сказали.
— Не беспокойся. До скорого, сынок.
Шёл уже седьмой час, когда Новак-отец возвратился домой с работы. Он тяжело поднялся по чёрной лестнице с сумкой продуктов в руке. С тех пор как умерла жена, отец с грехом пополам готовил пищу для себя и сыновей.
Ян Новак был приземист и широкогруд, над выцветшими голубыми глазами нависали густые брови. Это был очень молчаливый человек. Когда с ним кто-нибудь заговаривал, он склонял голову набок и слушал, прищурив глаза и нахмурившись. Он был близорук и в течение многих лет страдал сильными головными болями. Недавно фабричный врач настоял на том, чтобы он купил очки; с тех пор головные боли стали реже, однако хмурился он по-прежнему. Этот суровый вид и крайняя молчаливость создали ему репутацию угрюмого и необщительного человека.
Ян Новак прибыл в Америку в 1904 году с полей западной Польши. Он был тогда крепким, не особенно разговорчивым деревенским парнем и больше всего на свете любил танцы и гитару. Получив работу в шёлкокрасильном цеху, он женился на Марии Котас, работавшей в отделе упаковок. Они вырастили двух сыновей. Всего детей у них было трое, но самый первый умер при рождении. Второго назвали Джои, а младшего — Стивом.