– Думаю, не без причины, – отозвался Рафер, и Ярин удивленно посмотрел на него. Одно дело, когда король пренебрежительно отзывается о собственном начальнике стражи, но совершенно другое, когда кто-то соглашается с ним.
– Что конкретно тебе известно? – осведомился Ярин.
– Ба, да просто я вижу, как он держится при дворе, – объяснил Рафер. – Он вечно какой-то кислый, а я не доверяю людям, которые постоянно хмурятся.
– Я слышал то же самое относительно тебя.
– Ну что ты, мой господин, ведь в разговорах с тобой я все время смеюсь!
– Да, например, перед тем, как я отправляюсь спать с женой, – заметил Ярин.
– Я просто радовался за тебя. Тебе необыкновенно повезло, ты заполучил в постель такую красавицу!
Король Ярин отпил глоток виски и напомнил себе, что Рафер чрезвычайно важен для него. И еще раз сказал себе, что не следует казнить этого грубияна.
Она ненавидела фрейлин, которые постоянно следовали за ней, словно три покорные собачонки. Каждый раз, выходя в сад, Консеттина чувствовала неодолимую тоску по дому и по Дельфантлу. Там она часто подолгу гуляла, обычно вдоль пристаней, наблюдала за тем, как солнце садится в Море Падающих Звезд. Она закрыла глаза, представила себе эту картину, и ей показалось, что она чувствует доносящийся с берега слабый аромат водорослей – достаточный для того, чтобы ощущался запах моря, вовсе не неприятный.
Но все же морской воздух не шел ни в какое сравнение с благоуханием этих садов. Каждая клумба была расположена и обсажена таким образом, чтобы придать «комнате», окруженной живой изгородью, свой особый, неповторимый аромат. Консеттина чаще всего выбирала тропы для прогулок по запаху, особенно сейчас, в разгар короткого дамарского лета.
Она свернула к кустам сирени, высаженным с правой стороны от здания дворца. Вокруг жужжали пчелы; они были слишком заняты сбором нектара и не обращали внимания на королеву и ее свиту.
Там находилось и еще одно существо, которое, судя по всему, не заметило их; но Консеттина, увидев знакомого, улыбнулась, сделала своим фрейлинам знак не шуметь и направилась прямо к нему.
Королева осторожно подкралась к существу, сидевшему на корточках; ей очень понравилась песенка, которую он напевал цветам, легкомысленная мелодия, сопровождавшаяся не словами, а каким-то кряхтением. Зная Пайкела, Консеттина этому вовсе не удивилась. Она подошла вплотную к дворфу, который буквально сунул нос в цветы сирени, остановилась у него за спиной и улыбнулась шире. Пайкел время от времени делал длинные паузы, словно просил цветы спеть что-то ему в ответ.
Возможно, они и пели.
Именно благодаря садовнику с зеленой бородой и зелеными ногами эти сады являлись предметом зависти всех богачей в Землях Бладстоуна. Цветы здесь распускались первыми, цвели дольше, чем где-либо еще, и были богаче красками и ароматами, чем на аккуратных грядках в монастыре Желтой Розы или на клумбах во дворце правителя Импилтура. И все это благодаря Пайкелу.
Маленький дворф закончил свою песенку, хихикнул и обернулся. Обнаружив в непосредственной близости от себя королеву Консеттину, он едва не выскочил из сандалий от изумления.
– Добрый день, мастер Пайкел, – вежливо произнесла она. – Воздух сегодня гудит от радостного жужжания пчел.
– Королева! – приветствовал ее Пайкел и склонился так низко, что его зеленая борода коснулась земли, а это означало согнуться в три погибели, несмотря на то, что борода была длинной. В отличие от большинства дворфов, позволявших бороде, заплетенной или распущенной, болтаться в качестве символа гордости, Пайкел заплетал ее, поднимал над ушами и привязывал к взлохмаченным волосам. Вместе с бородой приподнимались и усы, обрамлявшие его пухлые губы, так что, когда он улыбался, то демонстрировал зубы, полный набор здоровых зубов, удивительно белых, несмотря на его преклонный возраст.
Выпрямившись, он продолжал трясти головой и ухмыляться; судя по всему, его переполняла радость от встречи с королевой Консеттиной этим чудесным летним утром.
И это, в свою очередь, восхитило Консеттину, хотя она несколько удивилась, когда ангельское лицо Пайкела омрачило облачко тревоги и у него вырвалось нечто вроде: «О-о».
– В чем дело, добрый господин дворф? – спросила женщина.
Пайкел лишь снова улыбнулся и покачал головой, но лицо его оставалось хмурым. Улыбка дворфа превратилась в гримасу, он переминался с ноги на ногу, как будто нервничал. Консеттина десятки раз встречала Пайкела в этих садах, но никогда не видела его таким.
– Прошу тебя, скажи мне, – прошептала она, наклонясь к нему.