Тот, даже не взглянув на Александра Сергеевича, стремительно вышел из кухни.
Громов испытывал удовлетворение от ощущения своей власти над всеми, находящимися в квартире, и особенно над Егором. Над ним он чувствовал не только власть, но даже превосходство. Это чувство ласкало его каждый раз, когда он замечал, с каким страхом на него смотрят присутствующие. Ненависть во взглядах он игнорировал, считая её слабостью.
Но надо было, уже в которой раз, выслушивать отца убитой девушки. Попросив всех удалиться из комнаты, Громов взял стул, и расположился прямо перед ним. Напротив, утонув в стареньком диване, сидел начинавший дряхлеть старик с заплаканными глазами и проступающей щетиной, седые волосы падали на гладкий, почти без морщин лоб. Громов окликнул его по имени, и тот поднял красные от слёз глаза.
– Послушайте, – спокойно начал Громов, – ну, сколько же можно так вот тут сидеть? Надо жить дальше.
Старик, недолго рассматривал лицо Громова, снова опустил голову. Громов откинулся на спинку стула.
– Всё будет сделано в строгом соответствии с законом. Но, – Громов попытался изобразить сочувствие, – я бы на вашем месте согласился на компенсацию и забрал заявление.
– Её не вернуть, – проскулил отец, не поднимая головы.
Громов молчал. Он начал понимать, что толку от его сегодняшней поездки нет вообще. Старик сидел, не двигаясь.
– Она же просто шла домой, – прошептал он. Громов еле разбирал слова. – Как же так?
Александр глубоко вздохнул и посмотрел на ходики, тикающие на стене.
Старик начал дрожать. Он поднял лицо, и мокрыми глазами уставился на Громова.
– Она была моей жизнью… А он её, как собаку.., – мужчина сделал паузу. – Её нет, а он тут, всё ещё ходит по этой земле, в которую её же и уложил. Как так? – Слеза потекла из глаза по сухой шершавой коже.
– Она была моей опорой. – Он вытер рукой глаза. – Такая молодая, красивая. – Он посмотрел куда-то в сторону. – У неё же вся жизнь была впереди… Внуков бы мне родила, счастливой стала… А потом.., – его нижняя губа задрожала, – а теперь... Как муху…
Громов наклонился к нему, решив снова попытаться что-то сказать.
– Её не вернуть, – старик сильно зажмурился, и слёзы полились по его щекам. – Я хочу, чтобы этот мерзавец был наказан.
Громов передумал говорить.
– Чтобы он гнил в тюрьме. Там, где ему и место! – Несчастный отец начал повышать голос. – Где каждому убийце место! А он убийца! – Вскричал он. – А вы его хотите оправдать, – он показал костлявым пальцем с жёлтым ногтем на Громова. Тот медленно встал и попятился.
– И нет вам за это прощения! И никому нет!
В комнату вошли Егор и несколько парней с ним.
– Всё. Разговор окончен. – Зло сказал Егор, – мы не изменим наших требований. Уходите.
Громов с презрением посмотрел на Егора и вышел из квартиры на лестничную площадку, где курил Владимир в окружении охранников.
Громову мечтательно вздохнул: хорошо бы запретить любую непрофессиональную съёмку, оставить только такую, которую бы делали по специально выдаваемым Госкомнадзором лицензиям, а всех остальных – слать нахер. Тогда остались бы только федеральные телеканалы, интернет-сайты. А то ведь опять вывесят на незарегистрированные ресурсы.
Теперь надо снова обдумывать ситуацию. Отпустить Федьку Тварина на свободу, вообще не отдавать его под суд, скорее всего, не получится. Это выглядело бы, как плевок в лицо всем этим митингующим демонстрантам, тунеядцам. А таких становилось всё больше. Значит – риск. Риск раскрутить маховик всеобщего недовольства. Но и десять лет – это заоблачный срок. Если бы вдруг, по какому-то ужасному стечению обстоятельств суд на это пошёл (Громов даже подумать об этом боялся!) и дал бы Тварину-младшему подобный срок, то Громов первым вылетел бы из Комитета. Года три – максимум. Старику немного осталось, пусть умрёт в мире и спокойствии. А потом и Фёдора выпустим. Начальник же сказал решать, и как можно быстрее. А с Сергеем сам пусть разбирается, они давнишние кенты. Да и кто такой этот Сергей Тварин? Провинциальный бизнесмен, каких по всей стране – пачки. Против Комитета он точно не попрёт.
В таких мыслях Александр Сергеевич Громов пребывал до самого отлёта в Москву, прямо перед которым он снова крепко выпил.