На переднем плане, прямо напротив алтаря, стоял мужчина. Чуть покачиваясь и покашливая, он иногда жмурился от света, отражаемого золотым убранством храма. Он в меру высок и пропорционально широкоплеч. Каштановые волосы сальными крупными кудрями спадали на лоб. Карие зрачки с красными от недосыпа белками пусто смотрели прямо на архиерея, читающего молитву: ум не обрабатывал информацию – ещё спал. На подбородке, щеках и под прямым носом выступала не густая, но уже заметная щетина. Ладони потели в карманах длинного серого пальто. Иногда он вынимал правую руку, чтобы лениво перекреститься. Из-под расстёгнутого пальто виднелись вчерашние чёрный пиджак и чёрная рубашка, провонявшие табаком. Рукава пальто склеились с рукавами пиджака пролитой водкой, смешанной с чем-то сладким. Голова сильно болела – от перепива.
Он – это Александр Сергеевич Громов. Ему как два года сорок лет. Рядом с ним – ещё один мужчина, чьё самочувствие было не лучше, а, может быть, и хуже. Этот был ростом пониже, с рыжей копной волос и рыжей бородкой, растущей клочьями на щеках и подбородке. На нём – чёрная куртка с капюшоном, отделанным мехом. Он еле стоял на месте, постоянно вертел головой, пытаясь чем-то занять свои блуждающие мысли, не дающие ему покоя. Это – Алексей Фёдорович Покрошин; сорок ему исполнится через два года. Алексей Фёдорович не любит ходить в храм. Не по воскресеньям, не в Пасху, не в Рождество – никогда. Он находит весь этот процесс: хождение, крещение, повторение молитв пустой тратой времени. Однако положение обязывает: являясь членом Комитета, он, как и все его сослуживцы, обязан каждое воскресенье и по праздникам появляться в Храме Христа Спасителя. Нервозное дёргание Алексея Федоровича прерывается внезапным рвотным рефлексом, усиливающимся с каждой секундой. Чтобы его подавить, он старается сконцентрироваться на одной из росписей прямо перед собой – вознесение Христа. Он смотрел на известный библейский сюжет, но видел только какие-то неопределённые разноцветные пятна, не то кланяющиеся друг другу, не то пожирающие друг друга. А рот тем временем, как трюм тонущего корабля быстро наполняется водой, наполняется тёплой слюной. Он жадно сглатывает, чтобы затормозить рвущееся наружу содержимое желудка. Наконец, стиснув зубы так сильно, что заболел череп, он подавил казавшуюся неизбежной рвоту.
Оба мужчины пропили до самого утра в ресторане, где и заночевали на диване перед гардеробом, будучи слишком пьяными, чтобы даже встать. Проспав всего по паре часов, они, как могли, отправились на воскресную службу.
Разливавшийся вокруг них перегар был нестерпимым – высокий лысый охранник, стоявший прямо за Громовым, сделав глубокий вдох, немедленно пожалел об этом. А чья-то жена, стоявшая рядом, молилась только об одном: поскорее покинуть Храм и вдохнуть более-менее свежий воздух утренней Москвы.
Молитвы несчастной женщины были услышаны, и все присутствующие в Храме, хором сказав «аминь», перекрестились три раза, поклонились иконам и повернулись в строну выхода. Шум в Храме нарастал. Охрана расступилась по сторонам, давая мужчинам из первого ряда, их жёнам и детям пройти вперёд. При этом каждый старался не потерять из виду своего шефа. Мужчины в дорогих пальто и куртках, выходя, вели светские беседы: кто-то хвалил воскресную службу, и рассказывал, как свежо и бодро он после неё себя чувствует; кто-то делился впечатлениями о вчерашней пьянке на чьём-то дне рождения. Жёны обменивались поклонами и планами на ближайшую неделю, с притворной вежливостью договариваясь о взаимных визитах. Александр Сергеевич, широко зевая, прошёл к выходу со всей толпой. Рядом с ним, с трудом переставляя ноги, брёл Алексей Фёдорович. К ним присоединился невысокий молодой мужичок в паре с женщиной, выше его на целую голову.
– Ну что? – Широко улыбнулся мужичок и с задором посмотрел свинячьими глазками на Александра Сергеевича, не обращающего на него внимания.
– Хорошо вчера погуляли? – Хрюкнул он.
Этот невысокий молодой мужичок – Витя Лизогуб. Пуговицы на его белой рубашке еле сдерживали выпирающий, как надувной шар, живот, короткие ножки шаркали о ковёр перед выходом из Храма. Его маленькие глазки, заплывшие жиром на широком круглом лице с толстыми щеками, начинали блестеть всякий раз, как Витя обнаруживал что-то, что мог использовать для собственной выгоды. А поскольку он имел дурную привычку совать свой короткий, чуть задранный кверху нос во всё и вся, и старался не упустить ни одной новости и сплетни, то свинячьи глазки его блестели почти всегда. Приятной наружностью Витя Лизогуб не обладал, что, вместе с его любовью лезть в чужие дела, часто отталкивало от него людей при первом же общении.