Льезгин погрустнел, но ничего не сказал.
– Ты у нас ещё тот моральный компас. «Мистер дилемма». – Дружелюбно посетовал тому Громов. – Давай, что у тебя там дальше? Мне работать надо.
Льезгин поднялся и собрал все документы и фотографии со стола Громова в первую папку; положил её рядом с собой и передал Громову вторую. Тот взял её, раскрыл.
Громов припомнил, что совсем недавно, буквально пару дней назад, уже слышал где-то об этом инциденте. Молодой человек, студент Московского университета написал краской из баллончика на стене здания своего вуза: «Пахан – вор и лжец», «Пахана – под суд». Молодому человеку грозит до пяти лет строгого режима по статье за экстремизм и призыв к насилию.
– Ну, а тут-то ты с чем справиться не можешь? – Спросил Громов.
– Да ты внимательно почитай, – попросил Льезгин.
Нахмурившись, Громов сделал недовольное лицо и глазами пробежался по показаниям задержанного. Тот утверждал, что его вообще не было в Москве в ночь, когда надпись появилась на стене университета. Он был на даче с друзьями и вернулся в город только через два дня, когда надпись уже замазали серой краской. Там же, в деле были показания его одиннадцати друзей, которые вместе с ним отдыхали за городом.
– Ну, блядь, Льезгин, – Громов поднял глаза, – ты что, со вчера работаешь? Дело завели, виновных нашли.
– Так он же не виновен, – выдавил из себя Льезгин, зная, что может этим спровоцировать у Громова приступ агрессии.
Громов, как и большинство тех, кто, работал в высших эшелонах подобных структур, не любили признаваться в своих огрехах ни себе, ни окружающим. И тем более произносить такие признания вслух, да ещё и при коллегах. Признавшись всего однажды в подобном, человек сильно рисковал навсегда покинуть государственную службу со всеми возможностями и контактами, которые она давала.
Льезгин уже пару раз мямлил нечто подобное Громову, на что тот бурно реагировал, наорав на него и выгнав из кабинета. После таких признаний-извинений он говорил Начальнику, что Льезгин не справляется с обязанностями, что он не дотягивает до должности, многого не понимает. И неоднократно предлагал Начальнику избавиться от Льезгина. На что, к удивлению Громова, Начальник всегда отвечал с каким-то хладнокровным спокойствием. Иногда, как будто, даже и не слышал.
Поставив локоть на стол, Громов упёрся лбом в ладонь, зажав лист с показанием. Похмелье после вчерашней выпивки почти прошло, но усталость накрывала всё сильнее.
– Льезгин, собирай свои бумаги и иди из кабинета, а? – Громов сказал это со стальным спокойствием, не убирая ладони со лба, – разберись сам, ладно? – Тебе, смотри, сколько народу подчиняется: и комитеты, и службы, и даже министерство, а ты тут мне опять свою ерунду несёшь. Ты не мне всё это говори, – он, наконец, поднял голову и аккуратно положил лист к остальным, в папку, – а позвони следователю, или ещё кому, кто этим занимается, и ему расскажи. И, вообще, каждый раз звони человеку по статусу ниже тебя, который этим занимается. Скажи, мол, какого хера невиновных в тюрьму сажаете?..
– Я пытался, – попробовал объясниться Льезгин, – но они же не…
– Видишь, – спокойным тоном перебил его Громов, – им ты тоже надоел. Давай, – он махнул рукой в сторону двери. – Иди, решай. Наори, если сможешь, но ко мне с этой ерундой больше не приходи.
Льезгин собрал все свои листы и папки, и, молча, вышел. Громов откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, думая о том, что сегодня он уедет домой пораньше.
* * *
Приехав домой, Громов включил телевизор – как всегда, машинально, скорее, для фона, чем для того, чтобы узнать какую-то информацию. Он никогда серьёзно не воспринимал телевизионные новостные программы, понимая, как и для кого они делаются.
Когда Оксана жила у него, телевизор работал очень редко. Их обоих раздражали и бесконечные ток-шоу с орущими участниками, и так называемые новости – одни и те же по всем каналам, и сопливые сериалы. Что же касается Оксаны, то она с обворожительной улыбкой утверждала, что информация по телевизору – вся заказная, в ней – ни слова правды, а развлекательные программы – для идиотов. По её мнению, современное телевидение было пустой тратой времени. Своё время она предпочитала тратить на приёмах по приглашениям и частных вечеринках своих друзей. Александр не возражал и по поводу телепрограмм был с ней согласен.