– Вот и прекрасно. Только вы всё-таки с делом-то ознакомьтесь. Чтобы уж совсем в грязь лицом не ударить.
– Обязательно, – прошипел Церберев.
– Тогда до встречи, – закончил Громов неприятный разговор.
На другом конце Церберев положил трубку как-то нарочито аккуратно, потом, просидев в полной неподвижности около минуты, ударил кулаком по лакированному столу с такой силой, что боль прошла волной до локтя. Издав короткий стон, потёр его.
Громов поднялся на седьмой этаж – пообщаться с Начальником.
– Вы, как всегда, и так всё знаете, – пошутил Громов, – но я так, вкратце. – Он объяснил ему ситуацию, которая сложилась вокруг семьи К. Начальник холодно отнёсся к шутке Громова, но согласился, что Виктора Павловича можно проучить – для профилактики. Пусть сам объявит Михаилу их общую точку зрения и посмотрит на реакцию. А окончательное решение принимать всё равно Громову, сам Начальник вмешиваться не будет.
День встречи был таким же серым, как и все дни до него. Однако Громов был в приподнятом настроении. Он забрался в свой грязный от столичных дорог «форд» и направился к зданию Следственного Комитета.
Из радиоприёмника старый Кит Ричардс по очереди зажимал и разжимал три ноты на одной струне своей потёртой гитары, а не менее молодой Мик Джаггер кричал всем знакомый сатисфекшн. Рассекая по серым лужам столицы «форд» за пятнадцать минут довёз Громова до высокого бетонного здания с большими стеклянными окнами.
По просторному кабинету с бледно-жёлтыми стенами, расположившемуся на последнем этаже здания СК, стуча каблуками дорогих ботинок о пол, из угла в угол ходил Церберев, прибывая во взвинченном состоянии. За длинным, красного дерева столом для переговоров Покрошин читал какие-то документы.
Уже давно Цербереву не приходилось попадать в подобные ситуации. Ему нравилось руководить, отдавать команды и распоряжения, а не выполнять чужие указания. Как он считал, для этого есть другие, в том числе и ему подчинённые чиновники; вот они и должны исполнять принятые им решения.
«И надо же было влезть этому Громову?! Ему вдруг наскучило на своём месте, он решил поразвлечься. Почему нельзя всё сделать спокойно, соблюдая сложившийся порядок и субординацию?», – думал Церберев.
Зачем ему, Председателю СК, вписываться в это элементарное дело с арестом сына Михаила К.? Зачем тратить время на какую-то совершенно бессмысленную встречу с его отцом? Он в который раз прокручивал в голове схему действий всех субъектов, участвующих в этом спектакле: в КНОПБе разбирают инцидент с сыном, «покопавшись», выходят на отца. Сына, по любому, признают вменяемым, а значит ответственным за убийство, и сажают, а как бы случайно найденные в ходе следствия промахи отца КНОПБ возвращает в Следственный Комитет, который и доводит дело с бизнесом папаши до логического конца. В этом направлении всё и двигалось.
Но в дело вмешался Громов, вообразивший, что ему всё дозволено. А как беспардонно наехал на него, Церберева! Мол, скажи ему, Михаилу, всё сам. Что всё, что ещё недавно принадлежало ему, теперь больше не его, а самому ему дорога – в тюрьму. Отвратительно! Да и светиться Церберев не хотел – зачем, когда можно было бы всё это сделать чужими руками. Но тут этот Громов…
Все эти мысли проносились в голове Виктора Павловича, когда секретарша сообщила, что к зданию подъехал Громов. Несколько секунд спустя она же доложила, что Михаил К. тоже прибыл и уже поднимается на этаж. Это хорошо, подумал Церберев, не нужно никого ждать.
Вошёл Громов в своём обычном длинном сером пальто. Он снял его и, не спрося разрешения (хотя бы для приличия!), повесил в шкаф. «Как у себя дома», – с раздражением подумал Церберев. Следом в кабинете появился Михаил К.
Михаил К. выглядел плохо: помятое лицо, опухшие от многодневной бессонницы глаза под нависшими веками, заторможенная речь. Когда-то, мельком, Церберев с ним встречался, но он, сегодняшний, мало походил на того Михаила – уверенного в себе, громогласного, привыкшего к повиновению окружающих.
Церберев ответил на приветствия вошедших, пригласил за длинный стол, за которым Покрошин продолжал перебирать бумаги. Громов расположился рядом с ним; Михаил примостился на краешке стула в дальнем конце стола.
Первым заговорил Виктор Павлович. И сразу же попал впросак – он так и не удосужился прочитать или хотя бы просмотреть дело.