– Михаил, я хотел бы принести свои глубочайшие соболезнования. Потерять молодого сына, да ещё и таким образом…
Михаил и Покрошин одновременно в недоумении подняли глаза на Церберева. Громов пребывал в предвкушении представления.
Ситуацию спас Покрошин. Он перебил Церберева, не давая ему продолжить, и сказал, что поскольку у Виктора Павловича очень много дел, ему простительно перепутать происшествия – то, что случилось в семье Михаила, с другим, тоже очень громким и резонансным.
– Да-да, я что-то слышал, – грустно сказал Михаил.
Покрошин бросил взгляд в сторону Громова, тот одобрительно ему кивнул.
В разговор опять вступил Церберев с привычным, заученным набором слов. Он запинался, чувствовал себя очень неуверенно. Выходило крайне неуклюже: фразы без смысла и связи, формальные сожаления о случившемся вперемешку с нравоучениями и наставлениями. Иногда он даже пытался высказать сострадание, но, к концу предложения забывал, о чём говорил, и новое начинал на совсем других, осуждающих нотах. Промямлив так с минут десять и не сказав толком ничего, он понял, что нужно переходить к сути вопроса.
– Ситуация с вашим сыном очень серьёзная и тяжёлая, – сказал он. – Но мы определились с решением.
– Понимаете, у молодых так бывает, – с мольбой в голосе попытался вступить в разговор Михаил. – Ну не могут они найти своё место в жизни, мечутся, и, в конце концов, не найдя ответа…
– Послушайте, – перебил его Церберев, – хватит. Мы провели расследование. То, что вы говорите, неправда.
Как понял Громов, Виктор Павлович даже по заголовкам не пробежался, не говоря даже о деталях дела, и сейчас говорил просто наугад, надеясь, что можно будет отделаться общими фразами. Громову, как зрителю, это было интересно.
– Как же неправда, – попытался спасти положение Михаил, – я объясню… Он наидобрейший парень, такого не мог сделать… Понимаете, как всё было…
– Я знаю, как всё было, – уверенно перебил его Церберев.
– Ну как же тогда? – Взмолился Михаил.
– Да замолчите, вы, – Цербереву надоело, – у Следственного Комитета нет сомнений, что ваш сын понесёт полную ответственность за совершенное преступление, – серьёзно сказал он.
– Но ведь будет проведена ещё одна психиатрическая экспертиза, – выдавил из себя Михаил.
– Да, будет.
– А потом – суд. Вот суд и решит, – Михаил был на грани отчаяния.
Церберев решил перейти к главному вопросу, к тому, из-за чего, они, собственно, и собрались.
– Мы ещё кое-что выяснили, теперь уже о вас, – сказал он. Михаил взволнованно заёрзал на стуле.
– Следственный Комитет нашёл достаточно оснований открыть отдельное уголовное дело. Вам не сообщали?
– Нет, не сообщали. – Михаил понял: вот оно, главное, из-за чего он и оказался здесь.
– Вам предъявляются обвинения по следующим статьям: – Покрошин подвинул к Михаилу лист бумаги с напечатанным текстом.
– …Рэкет, бандитизм, – стальным голосом начал перечислять Церберев. Он сидел, держа руки на столе, – …вымогательство в особо крупных размерах, дача взяток высокопоставленным лицам, отмывание денег.
От беспощадного головореза девяностых не осталось ничего. Михаил взял лист кончиками трясущихся пальцев и несколько раз пробежал глазами. У него на лбу выступили капли пота, дыхание участилось.
– Следственный Комитет передал дело в суд, – продолжал Церберев. – В судебном заседании, дата его проведения указана на документе, который вы держите, было принято решение отправить вас под домашний арест, а также наложить арест на всю вашу собственность. Покрошин пододвинул к нему ещё два листка с текстом. – Первый – постановление суда, второй – список арестованного имущества.
Михаил чувствовал себя отвратительно. Он не мог поверить, что всё это происходит именно с ним: может быть, Церберев ошибся и весь этот кошмар был адресован кому-то другому? И как они вышли на его собственность? Это – подстава, решил он в следующее мгновение. Михаил, сквозь пелену угасающего сознания, посмотрел на Церберева, но не увидел там ни капли сочувствия, ни тени надежды. Свет в его глазах медленно гас, голова безвольно падала на грудь. Ему становилось всё хуже. Контуры предметов расплывались, комната поплыла, как во время сильной морской качки.
«Как бы не пришлось вызывать скорую», – подумал Покрошин.
Громов откинулся на спинку стула. На его лице играла нескрываемая злая усмешка. «Вот откуда ветер дует», – промелькнуло в отключающемся сознании Михаила. И уж совсем откуда-то издалека, как из-под земли, он услышал, нет, скорее, угадал, звук открываемой и сразу же захлопнувшейся двери. Это были двое полицейских; они направлялись прямо к Михаилу.