«Вот и возраст даёт о себе знать», – все эти дни повторял про себя Николай Владимирович, тяжело вздыхая. Вспомнил он и пару своих, уже ушедших в мир иной друзей. Один из них, Вячеслав Никитич, был отличным хирургом, с красным дипломом закончил институт. Оперировал, хоть и за копейки, но в одной из лучших государственных клиник, имел связи, ездил за границу, был одним из руководителей Российского Общества Хирургов. В конце десятых годов он, возмущённый реформами в системе здравоохранения, разваливающими, как он считал, эту самую систему, написал гневное письмо в министерство. Потом ещё и ещё. Эта его принципиальная позиция, понятно, вызвала раздражение министерских работников. Сначала его просто критиковали на коллегиях в министерстве, потом – в отраслевой прессе, вскоре появились явно подстроенные жалобы от, якобы, не довольных лечением пациентов. Кончилось тем, что ему посоветовали уйти на пенсию, дабы «не допустить увольнения по статье такого уважаемого в прошлом врача». Через два месяца после увольнения Вячеслав Никитич умер от инфаркта.
Илья Васильевич, не стесняясь, рыдал на его похоронах, проклинал всех виновных, но признавал, что ничего не смог бы поделать. Николай Владимирович, хотя и не плакал, но был во всём согласен со старым другом и коллегой – он и сам часто негодовал, узнавая о некомпетентных решениях «начальников от медицины». Но идти против них он не мог – сил у него на старости лет осталось не так много.
Перед ним лежала папка с результатами судебно-психиатрической экспертизы молодого убийцы. За долгие годы работы в системе криминальной психиатрии Николай Васильевич многое повидал и, вроде бы, должен был бы привыкнуть, но мир не уставал поражать его своей жестокостью, с каждым поколением приобретавшей всё более драконовскую изощрённость. Ещё одна, уже третья по счёту судебно-психиатрическая экспертиза, которую он должен был провести, была назначена на завтра.
Рано утром перед кабинетом появился какой-то амбал, весь в чёрном. При виде его на Николая Васильевича сразу повеяло ужасом, какой он испытывал при просмотре телевизора и чтении газетных заголовков в девяностых годах. Амбал сообщил, что молодого человека, которого завтра приведут к Николаю Васильевичу на обследование, надлежит признать невменяемым, а потому не отдававшим отчёта в своих действиях в момент совершения преступления. В подтверждение сказанного амбал показал заключение психиатра из престижной Швейцарской клиники, куда убийцу и переведут на лечение – оригинал и заверенный нотариусом перевод. Как дополнительный и, по его мнению, решающий аргумент, он положил на стол пухлый конверт. Чуть дрожащей рукой Николай Владимирович приоткрыл его и увидел там столько иностранных купюр, сколько, наверное, не видел за всю свою жизнь. Амбал настоятельно посоветовал не отказываться. Он, как бы невзначай, расстегнул пиджак; из-под него показалась кобура – свидетельство серьёзности его намерений. Николай Владимирович понял, чем ему может грозить отказ признать юного убийцу психически нездоровым. Амбал вышел.
Задрожав всем телом, доктор встал с кресла и посмотрел из окна своего кабинета на втором этаже Центра специальной и судебной психиатрии на площадку перед входом. Там стоял огромный чёрный джип, рядом – двое амбалов, под стать тому, что сейчас вышел из его кабинета. Автомобилям, кроме машин скорой помощи, обычно запрещалось подъезжать к входу в Центр, для них была огорожена парковка по ту сторону сплошного забора. Но, видимо, порядок распространялся не на всех. Николай Владимирович представил, как же должен был перепугаться старый охранник Тихон, что пропустил автомобиль на территорию. Амбалы сели в джип, тот вздрогнул, из выхлопной трубы повалили чёрные клубы дыма. Автомобиль рванул с места.
Николай Владимирович ещё постоял несколько минут в лёгком оцепенении, когда в дверь постучали. Внутри у него снова всё сжалось. Он поспешно схватил конверт с деньгами, медицинские справки и впихнул их в ящик стола. Захлопнув его, он дрогнувшим голосом попросил посетителя войти. Но это была всего лишь одна из молодых врачей-психиатров, её тоже насторожил вид гостей, и она поспешила узнать, всё ли в порядке.
– Всё хорошо, Машенька. Не волнуйся, – на выдохе сказал Николай Васильевич, и Машенька исчезла, закрыв за собой дверь.
Николай Владимирович вернулся на скрипучий коричневый стул и постарался как можно спокойнее обдумать всё произошедшее. Он знал, что подобные ситуации в последнее время перестали быть редкостью, но лично с ним такое происходило впервые. Достав заключение швейцарских психиатров, напечатанное на дорогой с водяными знаками бумаге, он ещё раз перечитал перевод, полистал медицинскую карту и какие-то справки из КНОПБа. В городе, в котором и произошло убийство, уже были проведены две экспертизы. Результаты первой утверждали, что психопат – и правда психопат: имеет садистские наклонности, склонен к насилию, немотивированной агрессии, суициду, патологический лжец, в некоторых случаях (в каких конкретно случаях, указано не было) не в состоянии контролировать свои поступки. Во второй экспертизе утверждалось, что намёки на сдвиг ума имеются, но вряд ли относятся к совершению преступления.