Когда тяжелый разделочный нож закончил свое дело, массивное крыло упало на землю. Шла минута, в которую он мог позволить называть себя Падшим по-настоящему. Пока Корак думал об этом, существо сзади обрубило второе крыло. Корак почувствовал небывалую тяжесть и легкость одновременно. Он оказался свободен от старого проклятия. Задрал голову к небу в улыбке, сталь оставила на шее длинный широкий порез. Он уже ничего не видел, но ему выкололи глаза. И тело не рассыпалось, не пошло червями и не отправилось в Пустоту, ожидая воскрешения. Оно осталось лежать на перекрестке, а Крылья рассыпались пеплом.
Он наконец понял, кто это.
Детский крик зазвенел в ушах.
Он раскрыл глаза, ничего не изменилось. Пили в суете, не замечая приступа Корака. Тот бросил взгляд на Влада, понимая, что скачок энергии от него не мог быть не замечен магом.
— Родился. Родился Последний архимаг, убийца Изначального…
Кристофер оставил алкоголь и поспешил уйти. Как можно быстрее и дальше. Вслед ему растерянно зароптали, стало чуточку тихо. Кара крикнула что-то растерянно, почти что обиженно: уход его не остался для нее незамеченным, улыбка командора потускнела, она отставила бокал и наверняка кинулась бы вслед за ним, но ее перехватил, торопливо шепча на ухо, Влад. Праздник продолжился — немного напоказ, словно они желали всеми силами скрыть отсутствие самого именинника.
Корак брел куда-то, не разбирая дороги, не видя ничего перед собой. Шум из зала гулко отдавался под высоким потолком гвардейского замка, отдавался и в ушах, бешено грохотал среди разламывающейся черепушки.
— Корак? — тревожный, ласковый голос. — Корак, все хорошо? Вам нужна помощь?
Он, щурясь, взглянул на ту, кто к нему обращалась. Она была в чем-то похожа на Кару — но светлее. И цветом коротко стриженных волос, и глазами, и мягкой, почти материнской улыбкой на изящных губах, и просто — ощущением какого-то неведомого тепла, что исходило от нее. Корак замер, не находя слов, растерянный немного ее видом, обращением, взглядом — все казалось таким не адским, чуждым этому жестокому месту, едва выживающему среди алой злой пустыни. Перед ним стояла Габриэль, архангел — когда-то очень давно, судя по застарелой тоске в глубине золотистых глаз, она им была, так давно, что те дни казались уже чудным сном.
Корак поклонился. Без иронии и ухмылки. Его почти повело, он узнал ее, хотя никогда не видел раньше.
— Мое почтение, архистратиг. Наслышан лучшими о тебе историями и отзывами. И уж точно не разочарован…
Он не нашел в себе сил в себе сил надеть маску непроницаемости, и все эмоции скользили по вспотевшему лицу.
— Что же ты делаешь тут? Гвардия празднует, веселится…
— Не нужно поклонов, — прежде всего произнесла Габриэль, грустно покачав головой. — Никто здесь их не любит, да и я не такая значимая фигура, как тебе кажется. Все сказки — лишь сказки, Корак, как бы ни печально нам было это признавать. А праздник… Что ж, прости, я не люблю шумных сборищ, не люблю пьянства. Возможно, все это пережитки Небес, почти всегда меланхоличных и молчаливых: там ведь почти никого не было, единицы попадают в Рай… Попадали, — исправилась она решительно. — А что сам именинник делает так далеко от своего дня рождения? Там Кара кричит тосты в твою честь, а ты бродишь по замку.
— Стыдно покидать свой праздник раньше, чем те, кто пьют за твое здоровье. Но мне напротив поплохело, не хочу расстраивать Кариэль, мне будет еще хуже видеть ее обеспокоенной. Лучше пусть считает меня хамом, чем переживает. — Он ненадолго задумался, затем улыбнулся. — Да, в Раю и правда было скучновато каждый раз, когда я там бывал. А что до сказок — сложно не верить в них и не уважать их персонажей, зная, насколько больно делить тела и души на двоих. Это же не сказки? Никуда не пропадают следы таких махинаций… никуда. Я-то знаю. Мое тело — ваш Кельнский собор, навсегда…
Корак тяжело вздохнул, но продолжал улыбаться.
— Нет, к сожалению или к счастью, это как раз суровая правда жизни, — пожала плечами Габриэль. — Это было скорее проклятие, чем контракт, понимаешь? Такая магия становится силой, когда создается по доброй воле, а тут она оказалась навязанной нам обеим. Было больно. Я думаю, ты хорошо меня понимаешь… Может, не стоит говорить, но вы с Карой друзья детства… У нее внутри было очень много отчаяния и горечи, а еще океаны глухой ярости. Но я в чем-то рада, что так вышло: я стала ее понимать. Иногда мне интересно, что же Кара увидела во мне, но я боюсь спрашивать.
Перед Кораком пронеслась череда видений. Яркие, выжигающие глаза, громкие, закладывающие уши. Падший постарался не подать виду, но его губы дрогнули, что не заметить было нельзя.
— Ты преданная, Габриэль. Каре нужен тот, кто будет рядом. Держать, когда она снова решит упасть. Я очень благодарен тебе, что птичка моя под чутким надзором. Если когда-нибудь ты залетишь к нам в гости, просто позови — и в любой части Кареона я услышу. Назови мое имя.
— Я запомню, — с вежливой улыбкой пообещала Габриэль, хотя едва ли поняла большую часть его слов. — Присматривать за Карой почти невозможно, ты ведь сам знаешь это. Она слишком своенравна, чтобы позволить кому-то заботиться. Скорее, это она присматривает за всеми нами; собрала тех, кому нигде не было места, и дала новый смысл. Гвардия для того и нужна была, рядовой Корак.
— Быть может, тропа вывела меня в нужное место, и я нашел новый смысл.
Перед глазами Падшего умирали десятки и сотни знакомых, тысячи и десятки тысяч неизвестных ему людей, эльфов, демонов, ангелов. Они выныривали из огненного озера. Он сделал вид, что ничего не происходит, подмигнул Габриэль.
— Так точно, товарищ капитан! Настало новое, неспокойное, время…
***
Подполковник милиции Игнат Павлович Мартовский ненавидел все, что связано со службой в правоохранительных органах. Его выворачивало наизнанку, если речь заходила об аспектах службы. Чтобы выгнать его из гостей, не нужно было показывать старые фотокарточки, заботливо приготовленные хозяйкой квартиры для разгона засидевшихся, стоило лишь почесать нос, посмотреть на Марта и мечтательно протянуть: «А вот Лешка звезду обмыл», и Игнат уже летел по лестнице перелет за перелетом, забывая в прихожей зонт.
Игнат Павлович Мартовский служил столько лет, сколько отдает себе отчет. Вся его сознательная жизнь прошла на службе: будь то призыв в далеких (или нет) неизгладимо оставивших отпечаток восьмидесятых или попытка удержать правопорядок в девяностых, затем и нулевые — оплот стабильности и государственности.
Сейчас он шел по коридору Петербургского отделения Инквизиции и сливался с фоном. Ему несколько раз кивнули сотрудники, сумасшедше пробегая мимо. Вечная вальпургивая ночь, вечная вакханалия, которая творилась в любом подобном месте, была ему к лицу. Март точно знал, что нет никого, кто мог бы узнать в нем старого мента (за подобные обращения он, правда, бил…), однако несколько раз кивнул в ответ, пытаясь найти Войцека, с которым они договорились о встрече. Одна рука Игната лежала в кармане, прикрытом длинной рубашкой, как всегда выглященной и подшитой, пусть и не новой, а вторая висела спокойно, готовясь в любую секунду отдать честь.
Войцек обнаружился разговаривающим с какой-то часто моргающей девушкой: она явно не успевала за его мыслью, резкими быстрыми словами, чуть отступала назад, когда он принимался живо размахивать руками. Заметив Марта, он быстро распрощался, небрежно кивнул напоследок и оказался точно рядом с ним, хотя прежде Марта от Влада отделял добрый десяток метров — тот маячил в конце коридора, а тут вдруг очутился напротив. Било холодом.
— Здрасте, Игнат Палыч, уже заждались, — радостно приветствовал он. На взгляд Марта, оскал у Войцека был слишком широким, наглым и острым.
Влад, видно, забылся, протянул ему руку, но тут же ойкнул, отдернул ее в сторону. В Аду он точно был во плоти, песок поскрипывал под ботинками; а тут остался только призрачной тусклой тенью. Плечи его чуть поникли, чрезвычайно по-настоящему, но Войцек быстро спохватился: