После трёх занятий мозг светился, как фонарь, и в этом свете становилось видно, кто из нас на самом деле хочет писать мир, а кто – переписывать. Я, признаться, хотел оба: и строить, и исправлять – но вот чтобы смешно.
К полудню настал час «Позора для новичка». Это был неофициальный ритуал, который Слиневинцы считали своим изобретением. Нас вывели в Каменный дворик – колодец света, окружённый стенами, где на балконах сидели вышестоящие и делали вид, что листают дневники дисциплины. В центре – круг, мелом очерченный. А в круг уже выходили четверо: те самые, что вчера пытались скормить мне арифметическое канапе.
– Регламент, – сказал старший, лениво обмахиваясь бумажным веером, на котором был напечатан Устав мелким шрифтом. – Мы задаём четыре задачи. Вы отвечаете. Если смешно – мы терпим. Если вежливо – мы удовлетворены. Если умно – мы рыдаем и признаём поражение. Если никак – вы моете наш зал змеиных размышлений до конца семестра.
– Тряпка – прилагается? – поинтересовался я.
– Конечно, – он кивнул. – Мы не звери. Мы бюрократы.
Балконы захихикали. Я шагнул в круг. «Ы» на запястье чуть нагрелась – как чай.
– Первая задача. – Старший бросил в воздух шарик. Шарик завис и начал говорить голосом старой учебной тревоги:
– Ответьте без подготовки: для чего нужна буква «Ы» в мире, где все хотят быть мягкими?
Я улыбнулся – и в моей улыбке «Ы» развернулась, как зонтик.
– Для того, чтобы Ымперия начиналась с себя, – сказал я. – Чтобы любой разговор начинался с хрипотцы смысла, которую не подделать бархатной мягкостью. Чтобы, когда вы говорите «мы», у вас где-то внутри звучало «ы» – как скоба, удерживающая купол от великих компромиссов.
Шарик плюхнулся и стал брусникой. Балконы тихо взвякнули браслетами. Слиневинец с веером кивнул: зачтено.
– Вторая задача. – В круг катнули маленький сундук с крохотным замком. На крышке было написано «Секрет». – Откройте без ключа.
Я наклонил голову, будто слушаю дальний поезд, и произнёс прадедову шифровку:
– «Если женщина сумела сохранить тайну подруги, значит: а – это не тайна, б – это не подруга, в – это не женщина».
Замок коротко рассмеялся, щёлкнул и сам слез. Внутри я обнаружил листок с надписью: «Вы не здесь». Я поднял его, показал балконам, поклонился пустоте.
– Остро, – сказал кто-то сверху.
– Больно, – ответил другой.
– Третья задача. – Старший Слиневинец поднял палец: в воздухе вспух чёрный прямоугольник, младший брат вчерашнего. – Скажите одно предложение, после которого арифметика признает законность чуда.
Я покосился на небо – оно как раз делало вид, что его нет, чтобы не быть явным свидетелем. Тогда я сказал:
– «Если чудо повторяется достаточно часто, математика находит ему новую константу».
Прямоугольник вздрогнул, цифры на его краях согласились, будто им предложили пожить у моря. Он исчез, будто занёс мою фразу в личный словарик.
– Четвёртая задача. – Старший сложил веер; у него появилась серьёзность, как у человека, который собирается сделать подлость по инструкции. – Докажите, что вы умеете защищаться. Но без разрушений и без оскорблений: мы же в Академии.
Из строя Слиневинцев вышел грузный юноша с лицом экзамена, на который он опоздал на год. В руках у него был посох припоминаний – магический предмет, который заставляет молнию возвращаться в ситуацию и догореть, если кто-то смеялся не по регламенту. Он поднял посох, и воздух вокруг меня наполнился вчерашними неприятностями: фурой на девятом этаже, соседкиным мужем, вылетом в окно, падением, смехом – всем, чем можно было напугать второго раз живущего.
– Щит Коротконоговых, – тихо произнёс я. – Комбинация «Ы-Ы-Ы».
Никто не расслышал – только реальность, которой это и адресовалось. Я выдохнул – и трижды прошептал анекдот, в котором «Ы» вплеталась как арматура:
– «Стояла как-то буква „Ы“ у ворот. Подходит к ней беда, говорит: „Пустишь?“ – „Зайди с другой стороны“, – отвечает „Ы“ и тихонько переставляет ворота».
Три раза – три перестановки. В первую перестановку – фура пересекла линию горизонта и стала просто нелепостью быта. Во вторую – муж соседки провалился в категорию «тоже человек». В третью – падение превратилось в полёт. Посох припоминаний опустился, как усталый указатель. Грузный юноша посмотрел на меня задумчиво – с уважением, которое обещает жажду реванша.
– Победа, – сказал старший. – Смешно, вежливо и умно. Ненавижу, когда так.