Я уже шагнул к двери, как вдруг все механические почтальоны синхронно повернули головы на восток. Вдалеке – за стенами, за крышами, там, где дом Коротконоговых – вспыхнул столб чёрного света, тот самый арифметический, какой я видел на балу. Сверху на него легла скобка. И чей-то голос – сухой, ровный, убедительный – произнёс:
– Взыскание.
Я выдохнул – и шёпотом сказал в пространство, прекрасно зная, что Читатель меня слышит даже там, где Академия делает вид, будто увлечена своими делами:
– Дружище Читатель, держи мне спину: лайк и в библиотеку. Сейчас понадобится всё, что держится на смехе.
Я повернулся к дворецкому:
– Бежим.
И мы бросились в коридор – а навстречу из тени лестничного пролёта вышел старший Слиневинец, тот с веером-Уставом, и тихо сказал:
– Герой, есть ещё один приказ для вас. Дуэль. Сегодня же, у ворот вашего дома. Подписант – Ж. Пт. Чатский
И в этот миг коридор перед нами сложился в вопросительный знак.
Девятьсот одиннадцатый Коротконогов и славная битва мизинцем
Автор поморщился. Кажется, слишком часто упоминаются буквы, и все что с ними связано. Роман вначале протестовал, грозился пожаловаться Сюжету и даже умолял ради Читателя. Но, в итоге согласился, хотя и был в душе против.
Сначала заорал дом. Старые дома умеют кричать тише сирены, но слышно всем, кому надо. Из окон усадьбы Коротконоговых вылетели разом десять голубей-секретарей; каждый нес записку «Позор отменяется, начинается защита». Я с дворецким уже скакал в открытом ландо – кучер гнал так, будто ему обещали надбавку и бессмертие, если мы успеем до первого «взыскания».
У ворот стояли приставы в серых мундирах, у каждого на груди герб Суда и Сострадания (сострадание было перечёркнуто тоненькой бухгалтерской линейкой). Рядом – представители дома Перестрахновых: достойные господа, на лицах которых было написано «мы против риска, особенно если он чужой». Перед ними лежала кипа бумаг, скреплённых золотыми скрепками; каждая скрепка – как удавка на шее семейной легенды.
– Герой Коротконогов? – спросил старший пристав, глядя на меня взглядом, которым обычно смотрят на неявку.
– Он самый, – ответил я. – Задержался на вступительном в Академии – меня там пытались сгладить в форму.
– К делу. – Он поднял повестку. – По поручению кредиторов Перестрахновых предъявляем иск: «О взыскании за старые анекдоты». Основание: в лето восемьсот смешное ваш прапрадед, выступая на балу, рассмешил госпожу Перестрахнову до неприличия, чем нанёс ущерб её репутации серьёзности. Проценты набежали.
– Мы против веселья с начислением, – без тени улыбки подтвердил младший Перестрахнов. – С тех пор наш дом вынужден брать предоплату за уныние.
– Прекрасно, – сказал я. – Тогда предъявляю встречный иск: за злоупотребление серьёзностью и самовольный ремонт скуки на чужой территории.
– Так в регламенте не записано, – обиделся пристав.
– Зато записано в истории, – вмешался тихий голос Хранителя Кладовых. Он вышел из тени, худой, как восклицательный знак на диете, с ключами, звякающими как дальняя кавалерия. – Герой, кладовые открылись сами, печать треснула, Азбука в беспорядке, а во дворе чужие люди – составляют опись улыбок.
Мы прошли через арку, и я увидел картину: на траве – весёлые сундуки пусты (они умеют хохотать, когда их открывают свои), на столе у пристава – реестр радостей за столетие, а у колодца – двое хмурых клерков везут тачку с надписью «Похищенная самоирония». В глубине двора торчал памятник Букве… (стоп, меньше букв) – памятник семейной упрямости; на пьедестале строго: «Мы коротконоги, зато быстры мыслью».
– По какому праву? – спросил я.
– По праву не рисковать, – ответил представитель Перестрахновых. – Мы изымаем всё, что может внезапно веселить. Веселье склонно к форс-мажору.
– А долг? – спросил я.
– Долг – это когда вам скучно, но надо.
Я оглянулся на дворецкого. Он кивнул: мол, пора действовать. Я поднялся на крыльцо, где висела семейная доска объявлений: «Не наступать на предков», «Пауки кормлены», «Ключ от тайника под третьей ступенью слева, если считать справа». Под доской – медный гонг. Я взял молоточек и ударил один раз – ровно настолько, чтобы соседи из прошлого услышали.
Слуги высыпали из всех дверей. Это было войско не из штыков – из обычной жизни. Повар с половником и тремя обидами наготове. Садовник с секатором, уверенный, что любая ветка враждебна, пока не подстрижена. Горничные верхом на метлах, легкие, как кометы в гостиной. И старый ездовой медведь Гаврила – символ рода, больше похожий на движущийся ковёр с мнением.