– Господа приставы, – сказал я громко, – вы пришли описывать имущество, но забыли описать лицо дома, а лицо – это люди. Они в залог не сдаются.
– Нас интересуют объекты, – сухо ответил старший.
– А мы – субъекты, – сказал повар и ударил половником о котёл так, что у трёх Перестрахновых случилось знакомство с эхом.
– По правилам, – вмешался младший Перестрахнов, – перед попыткой сопротивления сторона Коротконоговых обязана огласить основание права на героизм.
– Основание простое, – сказал я. – Я – девятьсот одиннадцатый Коротконогов. До меня – рано. После меня – поздно. Значит, мне.
Автор вновь поморщился: «я» два раза подряд – некрасиво. Зато, девятьсот одиннадцатый наследник – мощно.
Хранитель кивнул и поднял над головой старую пластину с цифрами; солнце сквозь неё нарисовало на моей груди 911. Приставы хотели спорить, но цифры в воздухе имели обычай убежать от аргументов.
– Ладно, – устало сказал старший пристав. – Валяйте свой героизм. Только коротко – у меня план по взысканиям.
Я шагнул к центру двора, где некогда ставили летние шахматы, и кликнул голосом, которым зовут не людей, а внимание.
– Дом Коротконоговых, – сказал я, – просыпайся.
Выслушав, дом встал. Я понятно выражаюсь? Старый дом умеет подняться на пол-ладони, чтобы стряхнуть пыль веков и дать понять гостям, что сегодня они не хозяева. Толпа притихла. Где-то за кухней сам собой закипал самовар. У садовника в руках секатор вырос до размера тяпки.
Вперёд выступили враги и завистники рода – человек двадцать: двоюродные и троюродные, те, кто родство хранит в кармане, как мелочь. Каждый взял с собой по обиде и намерению. Несколько нанятых бравых кавалеристов из частной стражи Перестрахновых отмеряли землю шагом – ленивым, но злобным.
– Поединок без крови, – предупредил я. – Дом не любит пятна.
И тогда я поднял мизинец. Да-да, мизинец правой руки – строгий, как указатель на ошибку. Родовая тренировка – у нас детей учат не кулаком махать, а мизинцем показывать, где чушь. Это обиднее и полезнее.
– Комбинация «мизинец и слово»! – объявил повар, как судья на стадионе.
Подхожу к первому завистнику – длинный, как очередь за правдой. Он уже раскрыл рот, чтобы прочитать мне наставления. Я мизинцем – раз – слегка касаюсь пуговицы на его сюртуке и говорю:
– «Ну-ка дышим честно!»
Сюртук сжался и стал на размер меньше; из него вышла большая часть самоуверенности. Господин сел на траву и задумался о жизни без мнения.
Второй шёл на меня боком, как заметка на газетной полке. Я мизинцем – два – постучал по козырьку его фуражки:
– «Глядите прямо, а не туда, где выгодно».
Козырёк развернулся к небу, а вместе с ним и взгляд. Человек увидел облако в форме совести и ушёл с ним поговорить.
Третий хмыкнул:
– Магию прячешь в пальчиках?
– Нет, – ответил я. – Магию прячу в паузе между жестом и словом. Ты слушай.
Три – едва тронул его локоть и сказал:
– «Помни: у чужой вины нет карманов».
Из всех его карманов высыпались оправдания. Он побледнел и тихо присел рядом с первым – собирать себя по пунктам.
Четвёртый был штабс-офицер частной стражи – красивый, как правило, применённое к другим. У него на трости сидела латунная змея. Он ухмыльнулся:
– Коротко, говоришь? Я люблю быстро.
– Тогда четыре. – Я коснулся мизинцем его трости и произнёс:
– «Если правила играют против тебя – смени игру, а не правила».
Трость сама вежливо отодвинулась от его руки и, постукивая, ушла в сторону искать достойную игру. Штабс-офицер остался с пустой ладонью и сложным детством.
Толпа загудела. Гаврила-медведь сел рядом со мной, как сторожевой аргумент. Пристав попятился: план по взысканиям таял на глазах.
– Пора взяться за тебя серьёзнее, – прошипел младший Перестрахнов и щёлкнул пальцами. Из-за его спины выкатываются три гружёных счётовода – железные тележки с мордами, напудренными мукой бухгалтерии. На бортах – надпись: «Залог». На щитах – «Не улыбайся». Каждая тележка тянет цепь, а цепь идёт к моему дому.
Я мизинцем (пять) щёлк по цепи, как по нотной струне:
– «Это не ваше».