– Господа, – объявил распорядитель, – Герой Коротконогов!
На долю секунды тишина примерила меня к себе, как перчатку. Потом меня окатило шёпотом:
– Это он?
– Тот самый?
– Девятьсот одиннадцатый?
– Говорят, его смерть была многоступенчатой.
– Воспитанно умер, да?
– Ага: от смеха.
Я поклонился ровно на столько, чтобы им стало любопытнее. Музыка качнулась, и я, ещё не привыкший к собственной новой гравитации, шагнул в свет.
Первым ко мне подплыл седой граф с носом, как у беркута.
– Ваш род славен Буквой «Ы», – сказал он. – С неё, замечу, начинается и сама Ымперия. Не правда ли, символично?
Я кивнул, запомнив фразу как иголку, спрятавшуюся в подушке будущего.
Меня представили дамам. Дамы были прекрасны настолько, что природа, казалось, выполнила годовой план за одну ночь. И каждая из них говорила так, будто её слова проходят через два фильтра и цедятся через жемчуг.
– Герой, – сказала одна, – говорят, вас сюда позвал сам Сюжет.
– Сюжет – это мой дальний родственник, – ответил я. – Мы встречаемся на похоронах здравого смысла.
Смех прошёл по залу лёгкой волной; музыкант, вдохновлённый, сыграл лишнюю трель и покраснел. Я ещё не знал, что в этот момент кто-то где-то сделал заметку в записной книжке: «Герой удерживает иронию на высоте бального потолка».
Меня увели к буфету – святая святых любого бала. Булочки благоухали, закуски сияли, а уха в серебряной супнице глядела на меня как на загадку, которую она обязательно решит. У буфета стоял юный барон, усы которого только что подали документы на поступление.
– Слыхали, сударь, – шепнул он, – Архидемон Айфоний снова шевелится. Вчера в пригороде все часы разрядились одновременно. Даже солнечные.
– Страшно, – сказал я. – Особенно солнечные.
Дворецкий незаметно ткнул меня в локоть: дескать, пора «выйти в свет» по-настоящему. Мы отошли к кругу магов, где обсуждали новости академий, доспехи последнего фасона и степень едкости сарказма на холоде. Там же стоял господин с гладкими волосами и очками, в которых отражались сразу три собеседника. Он внимательно меня рассматривал, словно примерял к формуле.
– Простите, мы знакомы? – спросил я.
– Нисколько, – ответил он и улыбнулся слишком тонко. – Но неприятно подробно.
– Вы кто?
– Любитель здравого смысла.
– Это у нас редкая порода, – ответил я. – Смотрите, не занесите в Красную книгу.
Он чуть склонил голову и растворился в толпе так, как растворяются важные примечания мелким шрифтом.
– Ж. Пт. Чатский? – шёпотом спросил я дворецкого.
– Возможно, – ответил тот. – А возможно, это приманка. Будьте любезны не ловиться.
Оркестр сменил тему. Ко мне подошёл старый маршал с лицом, на котором можно было вычерчивать карты кампаний.
– Сударь Герой, – сказал он. – Мы ждали вас. Клан ваш много терпел, но время терпеливых закончилось. Мне бы хотелось увидеть вашу Букву в действии. Хоть чуть-чуть. Чтоб без разрушений, но с моралью.
– С моралью – пожалуйста, – сказал я. – Разрушения – как получится.
Я огляделся: на столике скучала тарелка с пирожными «картошка». Я поднял одну и торжественно произнёс анекдот, зашитый в родовую схему:
– «Приходит как-то логика в цирк, а ей говорят: мест нет, но есть ринг для абсурда».
Пирожные вздрогнули, подпрыгнули и сложились в слово «Ы». Толпа ахнула и тут же захлопала, как будто я только что приручил дождь. Буква светилась тёплым янтарём и медленно вращалась, будто соображая, с какой стороны у неё начало.
– Великолепно, – сказал маршал.
– Вы вернули букве самоуважение.
– Не букве – себе, – поправил я, сам удивившись своей фразе.
Где-то рядом щёлкнула записная книжка. Я опять почувствовал взгляд, холодный и математический. Он коснулся моей шеи, как линейка – строки.
– Сударь, – шепнул дворецкий, – не переигрывайте. Пусть публика возьмёт паузу, а мы – воздух.
Мы отошли в зимний сад, где апельсиновые деревья любили слушать сплетни. В пруду плавали золотые рыбки, каждая со своим юристом. Я присел на лавку и впервые заметил на запястье тонкую нить – как будто кто-то привязал меня к миру. Нить светилась едва-едва и складывалась в знак «Ы» при каждом вдохе.