– А между тем логика взяла отпуск по уходу за чудом.
Прямоугольник дрогнул. Часы ударили полночь. Люстры вспыхнули ярче – и в их сиянии из глубины пустоты медленно, как кошмар, у которого хорошая растяжка, вышел силуэт с тонкими очками и улыбкой, знающей слишком много.
– Добрый вечер, Герой, – сказал силуэт. – Вы справились со своей первой формулой.
Я открыл рот, чтобы ответить, но воздух вокруг меня уже завертелся в воронку из букв. «Ы» вспыхнула так, что весь зал ахнул второй раз. И вдруг эта Буква сорвалась с потолка и стала между мной и силуэтом, как щит.
– Это… – прошептал кто-то.
– Это родовая защита! – вскрикнул маршал.
– Это сама Ымперия, – едва слышно сказал седой граф, – признала своего.
Силуэт в очках усмехнулся.
– Посмотрим, сколько у вас смеха, чтобы выдержать доказательство.
Пол поскользнулся под ногами, как плохо сформулированная мысль. Стены пошли рябью, как цитаты, переданные из уст в уста. И там, где только что был зимний сад, разверзлась узкая дверь, ведущая в коридор из чистой геометрии.
Я шагнул – и…
(по закону жанра Автор заканчивает каждую главу сочным клиффхенгером)
Бал во славу Ымперии (и неудавшееся покушение на канапе)
Если признаться, у меня было два варианта: шагнуть в коридор из чистой геометрии – или сделать вид, что я временно забыл таблицу логарифмов и имею право на глоток шампанского. Я выбрал третий способ: моргнуть, и мир вернулся на место так, будто только проверял, не слишком ли мы к нему привязались. Чёрный прямоугольник втянулся в себя, оставив в воздухе едва слышный запах свежей типографской краски. Люстры поправили кристаллы, оркестр сделал вид, что играл всё это время одно и то же, а публика единодушно договорилась ничему не удивляться, ибо таков высший свет: он шокирован только в частном порядке.
– Сударь, – сказал дворецкий на ухо, – если кто спросит, вы показывали новый фокус Коротконоговых: «Буква как щит».
– Прекрасно, – кивнул я. – А если спросит он?
– Кто – он?
– Тот, чьи инициалы пишутся мелким аналитическим шрифтом.
Дворецкий посмотрел поверх очков, которых у него не было.
– Тогда скажите, что вы просто улыбались. Улыбка – самая непредсказуемая из Букв: никогда не знаешь, кого обезоружит.
Меня тут же утащили в круг танцев: то придворная мазурка, где руки встречались строго на расстоянии и немедленно расходились, как противоборствующие партии, то вальс, в котором пол и потолок ненадолго менялись местами, и никто не страдал от реформы. Я танцевал – чтобы не думать, и думал – чтобы не переставать улыбаться. Под левой лопаткой штрих-код логики зудел, словно хотел пройти кассу без очереди.
Если вы никогда не бывали на балах в Ымперии, вы многое выиграли, но немного потеряли в хохоте. Каждая дама здесь – аллюзия, каждый кавалер – сноска, а стол с закусками – примечание, которое, прикрой его шторкой, превратится в отдельный том собрания сочинений. Меня вежливо подталкивали ближе к буфету, словно кто-то невидимый старательно сортировал меня по полкам. Я догадывался, кто: у Ж. Пт. Чатский невероятный такт – он умеет стоять на вашей тени, не наступая на ноги.
Буфет сиял. На серебряных этажерках в шахматном порядке расстанцованы канапе – миниатюрные тосты, на которых философия и гастрономия объясняли друг другу, что такое вкус. На каждом – по капле крема, по лунке икры, по иголке укропа: ешь – и будто читаешь сопроводительную записку к собственному удовольствию.
– Сударь, – прошептал юный барон с усами-заявлением, – не берите вот те.
– Почему?
– Это канапе для людей, склонных к прогрессу.
– А я как?
– Вы склонны к смеху. Противопоказаний больше.
Я улыбнулся – первая Буква легко подмигнула миру. Но чуткий слух отметил: из глубины стола – не из кухни – поднимается другое, тонкое, как игла портного, шипение. Такое бывает, когда анекдоту не хватает последней строки. Я присмотрелся: в центре этажерки стояла тарелка немного не того серебра. Серебро чаше глянцевитого – как будто его начистили укором. А над ним почти не видимая вуаль воздуха вибрировала, как радуга, которой стыдно.
– Господа, – звеня браслетами, подкатила к столу великая княгиня из рода Толстоживых, – хочется чего-нибудь лёгкого!
– Вам – или политике? – вежливо уточнил кто-то.
Она отмахнулась – и взяла как раз то самое канапе. Я не успел возразить – слишком много этикета и слишком мало времени – и потому привычно спасся анекдотом: