Собирался сказать батор,
Что в храме — Лобсоголдой,
А на деле сказал батор,
Что в храме старец святой.
Абай Гэсэр в эту пору,
Решивши быть осторожным,
Буйдан-Улаана батора,
Спутника своего дорожного,
Посылает вторично проверить,
Что там в храме за чудеса,
Проползти потихоньку в двери.
Наблюдая во все глаза.
Настоящий ли там святой
Или хитрый Лобсоголдой.
Если он от испуга свалится,
С возвышения на пол скатится,
Значит, это черт притворившийся,
В старца белого превратившийся.
Вот пробрался помощник в храм,
Старца белого видит там,
Тот уселся на возвышении,
И сидит себе без движенья.
Тут Абай Гэсэр
В тысячу лосиных голосов
Оглушительно закричал,
А потом Гэсэр
В десять тысяч лосиных голосов
Сотрясающе закричал.
Горы-скалы стали качаться,
Море Сун пошло волноваться.
А вселенная задрожала,
А гора Сумбэр задребезжала.
Старец белый опять подпрыгнул
И с испугу ногами дрыгнул.
С возвышения он свалился,
На пол кубарем покатился.
Буйдан-Улаан, ни мгновенья не ждя,
Побежал искать своего вождя,
Чтоб скорее из храма выйдя,
Рассказать обо всем, что видел.
Но и Черный черт не дурак-простак,
Моментально успел батору он
Язык его неизвестно как
Повернуть в обратную сторону.
Собирался сказать батор,
Что в храме — Лобсоголдой,
А на деле сказал батор,
Что в храме — старец святой.
Очень Абай Гэсэр удивился,
Призадумался Абай Гэсэр очень.
В дивный храм он войти решился,
Чтобы все увидеть воочию.
Вот заходит он в дивный храм,
Старца белого видит там.
Он сидит, испуская сиянье,
Неподвижный, как изваяние.
На подставке, на возвышении
Он сидит себе без движения.
Спрашивает у него Гэсэр,
Для чего он тут, в храме сел?
Откуда ты спустился в этот храм золотой,
Не прорицатель ли ты,
Не исполнитель ли всех желаний святой?
Но если тебя, святого, белого,
Небожители на землю спустили,
Почему тайком от меня они сделали,
И меня об этом не известили?
Отвечает ему старец святой,
Он же хитрый Лобсоголдой:
— Да, от пятидесяти пяти небесных долин
С поручением я спустился,
Да, из пяти священнейших книг
С указанием я спустился.
Великая бабушка Манзан-Гурмэ,
У которой вся сила в ее уме,
Все тайны вселенские знающая,
Все швы во вселенной сшивающая,
Шлет свое благословение в виде чаши,
Чтобы исполнились все желания ваши.
Прознала она,
Что живешь ты с тремя прекрасными женами,
Всем довольными, всем ублаженными.
Что они тебя нежат, холят,
Что у тебя завидная доля.
Что питаешься ты три раза на дню,
Наслаждаешься ты три раза в году,
Но что некого тебе на коленях качать,
Некого тебе около подбородка ласкать,
Некого тебе на ночь баюкать,
Некому языком люлюкать.
Детей у тебя что-то не получается,
Без потомства ты останешься.
Вверх посмотришь ты — не улыбаешься,
Вниз посмотришь ты — не смеешься.
Взяла она серебряную чашу в руку. —
Осчастливлю, — говорит, — своего внука,
Ты исполни, — говорит, — поручение наше,
Передай Гэсэру мою чашу.
Чашу бабушки своей Гурмэ-Манзан
Гэсэр, конечно, сразу узнал.
Значит, старец есть старец честный,
Осторожность его исчезла.
На Бэльгэна коня он садится,
Поскорее домой стремится.
Чтоб Урмай-Гоохон с собой взять
И сюда прискакать опять.
В это время
Урмай-Гоохон глядит в окошко,
Похожая на красное солнышко.
— Ты, послушай,—
Говорит Гэсэр Урмай-Гоохон,—
Оказывается, был правдив твой сон,
С этим старцем, который тебе приснился,
В храме будучи, я объяснился.
На подставке, на возвышении
Восседает он без движенья,
От одежд испуская сиянье,
Восседает он, как изваянье.
А в руках своих держит чашу,
Что прислала бабушка наша,
Наша мудрая бабушка Гурмэ-Манзан.
Эту чашу серебряную я сразу узнал.
Хочет бабушка нас с тобой благословить,
Хочет бабушка нас детьми одарить.
Без потомства мы остаться боимся,
Поедем же с тобой во дворец помолиться.
Мы высокому небу помолимся,
И святому белому мы поклонимся.
Попросим мы у белого старика
Сынка.