Заставил он вырасти на всякий случай
Почти до неба чащу колючую,
Чащу прочную, чащу плотную,
Чащу крепкую и добротную.
После чащи устроил он ров-канаву
И напустил в нее кипящую лаву.
Все тут бурлит,
Все тут дымит,
Синие огни над лавой витают,
Огненные брызги до неба взлетают.
После этого устроил он широкое море,
Расплеснув его на просторе.
Но не кипит это море волнами гладкими,
А кишит это море червями гадкими.
Червями желтыми и вонючими,
Червями толстыми и ползучими.
После этого
Черт оглушительно свистнул,
Четырех крылатых баторов вызвал.
Двух баторов
Он за небом следить заставляет,
Двух баторов
За землей следить заставляет,
Так дозорных он расставляет.
— Ну, — думает хитрый Лобсоголдой,—
Пускай теперь погоня скачет за мной.
Тридцать три батора —
Пусть скачут,
Триста тридцать три воеводы —
Пусть скачут,
Три тысячи триста тридцать три оруженосца
Пусть скачут.
Пусть вся эта погоня,
Как ветер мчится,
Перед моими преградами встанут кони,
Через мои заграждения никому не пробиться.
Приезжает победитель к себе домой,
Призывает он сестер Енхобой.
Накрывают они золотой стол,
Яствами редкими его уставляют,
Расстилают они серебряный стол,
Напитками крепкими его уставляют,
Восемь дней они тут пируют,
Восемь дней они тут ликуют,
На девятый день опохмеляются,
На десятый день разъезжаются.
На десятый день Черный Лобсоголдой
Берет Урмай-Гоохон твердой рукой,
Он берет ее железной рукою
И уводит в свои покои.
Потник шелковый он расстилает,
Свою голову с ее головой соединяет.
В баловстве и ласках
Десять лет, как один день, пролетают,
В игре и плясках
Двадцать лет, как два дня, пролетают,
Лобсоголдой поет-припевает,
Вкусное сладким запивает.
А труженик, осел бессловесный,
Содержится в сбруе железной,
Кнут тяжелый и трехременный
Бьет его по бокам и ребрам.
До костей его пробивает,
Камни черные возит осел болезный,
Черный пот осел проливает.
Пена белая с него — хлопьями,
А он ушами длинными — хлопает,
Он избитый весь, измочаленный,
Он беспомощный и печальный.
В это самое время
На просторах пятидесяти пяти небесных долин,
Где главным небожителем Хан Хурмас,
А вместе с ним Заса-Мэргэн его первый сын,
Два внука Хана Хурмаса,
Два сынишки Заса-Мэргэна,
Которых звали Айзаем и Муузаем,
Веселятся, не помня ни дня, ни часа,
Бегают по небу, играя.
Вот на краешек неба они присели,
Смотрят вниз, прислушиваются в тревоге,
Что-то не видно их дяди Гэсэра
Ни в лесу, ни дома, ни на дороге.
Открывают они
Небесную квадратную дверь,
Осматривают они
Обширную земную твердь,
На небосвод они синий вышли,
Смотрят с неба они высокого,
Что-то дыханья дяди нигде не слышно,
Копыта коня его не цокают.
Осматривают они землю тщательно,
Прислушиваются они внимательно.
На просторах Алтая
Дядю они тщательно ищут,
По долинам Хангая
Взглядами они рыщут.
На тропинках они дядю выискивают,
Нет его ни далеко и ни близко.
Юную гладкую землю,
Трижды поворачивая, осматривают,
Молодую нежную землю,
Четырежды поворачивая, осматривают,
То спереди на землю посмотрят, то сзади,
Нет нигде Гэсэра, их дяди.
Наконец они видят,
Что в восточной стране,
Где все наизнанку вывернуто,
Наконец они видят,
Что в холодной стране,
Где деревья с корнями выдернуты.
В стране бестравной, в стране бесславной,
В стране голодной, в стране бесплодной,
Где река под тремя преградами
Проскальзывает с тремя водопадами,
В стране, где ветрено и темно,
В стране, где солнышка нет давно.
Гэсэр теперь — осел бессловесный,
Содержится Лобсоголдоем в сбруе железной,
Кнут тяжелый и трехременный
Бьет его по бокам и по ребрам,
До костей он его пробивает.
Черные камни возит осел болезный,
Черный пот осел проливает,
Пена белая с него — хлопьями,
А он ушами длинными хлопает.
Он избитый весь, измочаленный,
Он беспомощный и печальный.