Оказалось: в морском просторе,
Как на суше, есть горы и долы,
Буйной зелени гомон веселый,—
Светом солнечным осиянно
Государство Уса-Лусана!
А дворец подводного хана
Достигал поднебесья морского,
Северян озаряла стена,
Что была из злата литого,
А кочевий южных страна
Освещалась южной стеною,—
Серебра ее белизною.
Вот Гэсэр подошел поближе.
Пред глазами кроваво-рыжий
Конь мелькнул, а всадник-наглец
Спрыгнул наземь, вбежал во дворец.
Но пустил Гэсэр-чародей
Десять чар по ладони своей,
Он по пальцам своим пустил
Двадцать мудрых волшебных сил,
Словно войлок, он завернул
Землю хана Лусана с окраин,
Хан и глазом еще не моргнул,
А Гэсэр широко шагнул
И во двор вступил как хозяин.
Возле коновязи, чье пестро
Разукрашено серебро,
Конь стоял, привязанный к ней
Крепким поводом, шелковым, алым,—
Этот конь был крови красней,
Он косился глазом усталым.
Ни соринки не оставляя,
Через белый мрамор Хангая,
Славный воин перешагнул,
Он жемчужную дверь толкнул
И вошел величаво, сурово
Во дворец властелина морского.
Из-за двух завес-покрывал
Двух людей разговор услыхал.
Приоткрыл он полог слегка:
За столом сидел человек
С бородою белой как снег.
Укоряла того старика,
То сердясь, то горько рыдая,
Смуглоликая дочь молодая:
Оказался девушкой всадник,
Что скакал на рыжем коне
По алтайской лесной стороне!
Говорила: «Родившись на свет,
Я ни разу, с младенческих лет,
Не знавала, что значит испуг,
А теперь испугалась я вдруг.
То не вы ли, день изо дня,
Мой отец, убеждали меня:
Нет на свете коня такого,
Чтоб догнал моего коня,
Нет ни пешего, ни верхового
На надводной тверди земной,
Что сравнялся бы силой со мной?!
Видно, речь-то была пустая!
Я охотилась в чащах Алтая,
Убивала сильных зверей,
И щадила тех, кто слабей,
И увидела удальца.
Он, хотя некрасив с лица,
Был могуч, и статен, и строен.
Если сзади посмотришь — воин
Возвышается, как утес,
А посмотришь на рот и нос —
В этом всаднике молодом
Различишь человека с трудом.
Чтоб в горах испытать его мощь,
Я три дня из чащоб и рощ
Всех зверей от него гнала,
Даже из носу мышки черной
Кровь пролить ему не дала.
Удивлялся охотник упорный:
„То великих небес колдовство
Или матерь-земля никого
Мне не хочет отдать — ни сохатых,
Ни лисиц, ни медведей косматых?“
Он от злости был сам не свой.
Так скакали мы целые сутки
И внезапно в тайге вековой,
В самом пестром ее промежутке,
Там, где дол цветами разубран,—
Показались рога изюбра.
Не успел прискакать стрелок —
Я изюбра стрелой пронзила,
Он стрелы еще не извлек —
На коня я добычу взвалила.
Властной силою колдовской
Вызвал всадник неслыханный зной,
А меня он догнать не мог.
Он заклятие произнес —
Он неслыханный вызвал мороз,
А меня он поймать не мог.
Но уже его конь гнедой,
Четырех не жалея ног,
За моею дышал спиной,—
Я спаслась от него едва,
Я с трудом прискакала домой!»
Услыхав такие слова,
Удивился владыка морской,
И Зерцало Судеб он взял,
Посмотрел в него и сказал:
«На великой тверди надводной,
Твердо знаю, до этого дня
Не имелось такого коня,
Чтоб сравнялся с твоим конем
Цвета крови и багреца.
На великой тверди надводной
Не имелось еще храбреца,
Чья с твоей сравнялась бы сила.
Но иная пора наступила,—
На великой тверди надводной
Появился Бухэ-Бэлигтэ,
Хан-Хурмаса сын благородный!
Вспоминается старина —
Стародавние времена.
Был устроен большой тайлаган.
Властелин Эсэге-Малан
И хозяин Хангая Баян
Там подарками тороватыми
Обменялись и стали сватами.
И на празднестве том счастливом
Вслед за ними я и Хурмас
Обменялись ножом и огнивом,
Сочетали детей в добрый час.