Выбрать главу
А Гэсэр пошел, и большого Подстрелил он лося рогатого, И берцовую кость сохатого Он сварил в лесной тишине. Ничего не сказав жене, Кликнул дочку двухгодовалую, Приласкал он девочку малую, Приказал ей: «К деду пойди, О порог споткнись, упади И заплачь, и деду-царю Ты отдай берцовую кость,— Сделай так, как я говорю».
Внучка малая к деду седому, К величавому царскому дому Побежала, как ветерок, Спотыкнулась она о порог И заплакала, — горе стряслося! Перед дедом держит в руке Кость берцовую крупного лося. Дед погладил ее по щеке: «Что ты плачешь, дитя чужеземное, От отчизны своей вдалеке? Чужеземец — хоть милый он гость На чужой уживется ль земле? Может лося берцовая кость Уместиться в малом котле? Сироте-жеребеночку снится Молодая мать-кобылица, Человек тоскует вдали От своей родимой земли, И влекут его думы живые В отчий дом, что отселе далек, К той реке, из которой впервые Он когда-то сделал глоток!»
Понял старый властитель морской, Что Гэсэр должен ехать домой, Что разлука теперь неизбежна. Внучку малую обнял он нежно, Кликнул дочку и отдал ей Половину овец и коней, Половину имущества-золота, И Гэсэра вместе с женой, Вместе с внучкою озорной,— Да пребудет их счастье молодо! — Он с почетом отправил домой.
Как поднялся Гэсэр на сушу, Обожгло ему болью всю душу: У боярышника гнедой Изнемог, — ослабелый, худой, На едва обтянутый кожей Неподвижный остов похожий. Снять бы надо с гнедого седло, Да оно к потнику приросло, Снять потник тяжелее вдвойне: Он прирос, он прилип к спине! Боль Гэсэра стала больнее. Он погладил Бэльгэна по шее, Будто конь — жеребеночек малый Или слабый лончак годовалый, И, в слезах, он к гриве приник Сотоварища боевого. Осторожно с коня гнедого Снял Гэсэр седло и потник, Грудь очистил от мха густого, Напоил скакуна водой, Накормил травой духовитой,— И поправился конь знаменитый, Мощь и крепость обрел гнедой!
Стал выдергивать воин свое Подпиравшее море копье, Но оно укрепилось в песке, И птенцов своих на древке Начала уж высиживать птица,— Здесь понравилось ей гнездиться! Но Гэсэр ее снял с копья — Улетела птичья семья. Ухватился Гэсэр за древко, И копья острие легко Воин вытащил из песка. Сел в седло, сжал коню бока, И окрепший, сильный Бэльгэн Поскакал в долину Морэн, К побережью вечного моря. Так Гэсэр с царевной-женой, Вместе с дочкою озорной, Возвратился в свой край родной, Возвратился не ведая горя.

Три дворца в долине Хатан

Счастлив был Сэнгэлэн, и Саргал Седовласый возликовал. Слезы радости льются из глаз. Приглашают троих в добрый час,— Да войдет в их дом дорогая Третья ханша, царевна морская! В золотой они бьют барабан, Собирают-зовут северян, И серебряный бубен зовет Собирает южный народ. Возвышаются горы мяса, Разливаются реки вина, И пирует на свадьбе страна, И дрожит вся тайга от пляса. Сэнгэлэн и Саргал седой Сочетали племянника-сына С третьей ханшей, с царевной морской, — Да сольются они воедино!
Только масло в огонь подлила Третья ханша Алма-Мэргэн, Меж подставками для котла Вырос красный ствол золотой. Сэнгэлэн и Саргал седой Угощали невестку и сына. Восемь дней пировала долина, Девять дней продолжалось веселье, На десятый настало похмелье. В путь пустился пирующий люд, Возглашая благопожеланье. Северяне на север идут И на юг уходят южане. Стали жить-поживать без забот. Вот могучий Гэсэр зовет Триста славных своих воевод, Тридцать трех силачей-храбрецов И три тысячи ратных бойцов: Крови нет, если их проколоть, Прострелить, — бессмертна их плоть! Эти люди Гэсэру верны, Им живые в бою не страшны: Словно волки, они упорны И тверды, словно камень горный. К тридцати и трем храбрецам И к трем тысячам ратным бойцам, И к тремстам вожакам суровым Обратился Абай-Гэсэр С задушевным, радостным словом: «Я хочу в долине Хатан, Там, где вечный шумит океан, Три воздвигнуть прекрасных дворца, Чтобы радовали сердца, Чтоб они достигали небес». За Гэсэром отправились в лес Тридцать три силача-храбреца, Триста грозных знатных вождей И три тысячи ратных людей. Где тайга свободно росла, Там, дерев нарубив без числа, Обстругали крепкие бревна И пригнали друг к другу любовно. Не жалели ни сил, ни труда, — Возвели три дворца, три гнезда, Упиравшиеся в небосвод,— Да сверкают из рода в род. Им подобных не ведали раньше: По чертогу-дворцу — каждой ханше! Показаться могло: с небосклона На земное твердое лоно Три сияющих капли скатились И чертогами засветились! Были стены покрыты наружные Серебром, и казалось, что вьюжные Ослепляют снега белизной, Было золото стен их внутренних Ярче зорь златоцветных утренних, Споря блеском с ханской казной. Было нижних семь тысяч окон, И семь тысяч вечных планет Им дарили вечерний свет, Было множество верхних окон, Что сияли, свеченье вобрав Девяти небесных держав. Серебро облекло-покрыло Балки, пол, потолок, стропила. Люди радовались, построив Девяносто без двух покоев И навесив восемь дверей, Что казались зеркал светлей. А была еще дверь наружная, Дверь хангайская, дверь жемчужная, А порог — белый мрамор Хангая, И, серебряная, витая, Красовалась ручка дверная. Доски каждым светились ребром, И косяк был покрыт серебром, И крыльцу дано серебриться, И ступени все — в серебре: С жеребятами кобылица Здесь могли бы взапуски бегать, Здесь могли бы играть на заре!