Хара-Зутан-Ноен,
Около Гэсэра стоящий, видя такое дело,
От страха сделался белым-белым.
Боится он чудовища Орголи,
Обращается он к баторам с такими словами:
— Чтобы мы живыми отсюда уйти могли,
Чтобы благополучно могли мы с вами
Домой вернуться той же дорогой,
Не должны мы чудовища трогать.
Ведь тело у него — сорока верст,
Ведь рот у него — четырех верст,
Обладает он пугающим колдовством,
Располагает он содрогающим волшебством.
Верхней челюстью он небо скребет,
Нижней челюстью он горы жует.
Если с Абаем Гэсэром вместе
Станем мы биться с чудовищем, если
Чудовище мы разозлим, затронем,
Окажемся все у него в утробе.
Станем мы для чудовища пищей,
Вон какой у него, поглядите, ротище.
Мы в испуге своем оправдаемся,
Со стыдом своим примиримся,
В похвалах людских не нуждаемся,
Пересудов людских не боимся.
Где низинкой, а где по скалам,
Пригибаясь и уползая,
Уберемся, чтоб нас не достала
Пасть клыкастая, лапа злая.
Так Хара-Зутан малодушный
Уговаривать стал баторов,
А баторы стоят и слушают.
Но Саргал-Ноен в эту пору
Закричал на Хара-Зутана: —
Замолчи ты, с душою серой!
Побеждать ли мы нынче станем,
Погибать ли — вместе с Гэсэром.
В это время Гэсэр
Черное острое копье в правую руку взял.
В это время Гэсэр
Звездно-белый шлем поглубже надел,
Бэльгэна — гнедого коня
По лоснящемуся правому крупу плетью огрел.
Громким голосом на всю вселенную закричал.
Рев тысячи быков
В своем голосе он соединил,
Рычанье тысячи драконов
В своем крике он объединил.
На хозяина черной тайги,
На властелина бесконечных лесов
Он решил напасть.
А чудовище между тем, переминаясь на ногу с ноги,
Растянуло клыкастую пасть.
Воздух чудовище в себя втягивает,
И все что вмиг с воздухом попадает,
Все подряд, не разглядывая
И не пережевывая, он глотает.
Конь Гэсэра попал в воздушный поток,
Несется к чудовищу, как осенний листок.
Не слушаясь повода и хозяйской руки,
Несется он в пасть на оскаленные клыки.
Абай Гэсэр,
С коня на правую сторону наклонясь,
Камень схватил величиной с жеребенка.
Абай Гэсэр,
С коня на левую сторону наклонясь,
Камень схватил величиной с теленка.
Но камни эти коня Бэльгэна не отяжелили,
Его, летящего как ветер, не остановили.
Несет его вместе с деревьями, камнями скальными,
Туда, где зияет пасть, клыками оскалена.
За клыки не задев, пролетает он в темноту,
Оказывается у чудовища во рту.
Абай Гэсэр,
Размахнувшись черным железным копьем,
В корень языка чудовища Орголи бьет.
Острый наконечник в язык вонзился,
Опираясь на него, Абай Гэсэр остановился.
Язык чудовища стелется,
Как земля от пригорка и до пригорка,
Между небом и нижней челюстью
Копье стоит, как распорка.
Абай Гэсэр хангайскую стрелу берет,
Лук натягивает как полагается.
Прямо вверх он стрелой каленой бьет,
В нёбо чудовищу стрела вонзается.
Пестрое страшилище, чудовище Орголи,
Вздрогнуло от неба и до земли.
Взвыло чудовище, задрожало,
Море Сун, что тихо лежало,
Возмутилось и забурлило,
Горы крепкие закачались,
Даль туманом черным закрыло,
Пыль взвихрило и закрутило,
Реки полные расплескались,
Далеко отстоявшее все распалось,
От близлежащего ничего не осталось.
А между тем, два Ноена, два дяди,
Оказавшись перед пастью чудовища мрачной,
Друг на друга глазами злобными глядя,
Начали ссориться, ругаться начали.
Кричит Саргал-Ноен на Хара-Зутана:
— Прилично ли отступать могучим и смелым,
Побеждать ли мы нынче станем,
Погибать ли — вместе с Гэсэром.—
Хара-Зутан ему в ответ:
— На победу у нас надежды нет.
Сам Гэсэр, наш племянник и внук,
В страшной пасти погибнет от мук.
Какую победу ты нам пророчишь,
Если и сами мы едва не проглочены.
Пока не поздно, давай назад повернем,
От страшных клыков как-нибудь ускользнем.—
Но Саргал-Ноен
Не стал слушать эту грязную речь,
А выхватил он
Свой хангайский булатный меч.
Сильно он рассердился, надул он щеки,
Брови его встопорщились, словно щетки.
Разогнал он коня, плетью его стеганул
И на спину чудовища сиганул.
А чудовище лежит, изгибается,
Хвост у него извивается,
Орет чудовище, хрипит и рычит,
Ведь в глотке у него копье торчит.
Левой рукой Саргал-Ноен
Повод натягивает,
Правой рукой Саргал-Ноен
Мечом размахивает.
— Изрублю, — кричит Саргал-Ноен, — изрублю.
— Погублю, — кричит Саргал-Ноен, — погублю.
Все восемнадцать жил у чудовища перережу,
Все части тела разъединю!—
Мечом размахнулся сильнее прежнего,
Острые шпоры дал коню.
Конь несет удалого всадника,
Гром разносится по округе.
А баторы друзья-соратники,
Натянули тугие луки.
Все в чудовище они целятся,
Там где кожа его потоньше,
Чтоб достать до красного сердца,
Прострелив мясистую толщу.
У баторов острые стрелы,
Все готовы они, смотри.
Но послышался голос Гэсэра
Из чудовища, изнутри.
— Не стреляйте, — Гэсэр кричит,—
Не рубите, — Гэсэр кричит.—
Ведь своими калеными стрелами
И меня вы насквозь прострелите.
Ведь хангайским мечом звеня,
Вы заденете и меня.
Я и сам уж внутри у зверя,
До заветной добрался двери,
За которой душа находится,
За которой сердце колотится.—
Тут послышался звон меча,
Тут послышался хруст хряща,
Это рубит Гэсэр сплеча,
Душу-сердце внутри ища.
Вот достал он до сердца красного,
Разрубил он живую душу.
Орголи, чудовище страшное,
Превратилось в мертвую тушу.
А когда оно воздух выдохнуло,
Издавая предсмертный стон,
То Гэсэра наружу выдуло,
Полетел, кувыркаясь, он,
На песок, у подножья скал,
За три видимости упал.