— Что это там шуршит? — спрашивает Мангус.
— Сидела я, сучила нитки: и вот нитка при разматывании задевает за котел и шуршит! — отвечает Тумен-чжиргаланг.
— Может быть, а ну-ка я посмотрю! — и он заставил ее произвести шуршание пряжей.
— Как будто похоже! — говорит он и засыпает.
Гесер начинает прилаживать стрелу к тетиве. Мангус вскакивает, хватает другой мешок с углем и глотает его.
— Чем глотать меня впотьмах, лучше проглоти меня при свете лампады! — говорит она.
— Что это звякает? — спрашивает Мангус.
— Это я потянула ремешок на кнутовище: вот и звякнуло!
— Возможно, а ну-ка, потяни?
Она потянула.
— Как будто похоже! — говорит он, и засыпает.
С двумя своими секирами в руках Гесер подходит к нему и велит Тумен-чжиргаланг захватить в обе горсти угля.
— Лишь только я рубну, ты швырни обе эти горсти прямо ему в обе раны!
И Гесер, вместе с золотыми рыбками на плечах его, рассек и самые его плечи, а Тумен-чжиргаланг вслед за ударом секиры швырнула как следует уголь. Грохнулся Мангус оземь, опять вскочил и схватился с Гесером, но тот повалил его и давай сечь-рубить все его двенадцать голов. Срубил уже напрочь одиннадцать голов и стал было рубить двенадцатую, как заводит Мангус такие речи:
— Грозный Богдо, искоренитель десяти зол. Если б ты и казнил меня лютейшею казнью, все же между нами великой распри быть не должно: тебя, моего младшего брата, я никогда не хулил, брать твою собственную жену я никогда не приходил. Давай побратаемся: где бы ни был злой враг, будем воевать его вдвоем! Разве не тепла зима в моей земле? Будем проводить ее здесь. Разве не прохладно лето в твоей земле? Будем проводить его там!
Гесер в нерешительности остановился, думая уж согласиться, но в этот миг с неба раздался голос его сестры Чжамцо-Дари-Удам:
— Ах, соплячок мой, зачем ты веришь его словам? После того как тело его обратится в чугун, его ты уж никак не сможешь убить: живей же!
Гесер стал перерезать ему глотку, а нож бренчит, сунул под мышку, — не берет. Тогда он сунул в тонкую брюшину и, разорвав кишки, выпустил из него чугунную руду и напрочь снял ему голову.
После того Гесер садится на верхового черно-лысого Мангусова коня, превращается сам в Мангуса и приезжает к его старшему брату, Тарничи-ламе. Приблизившись к юрте пешком и войдя, он делает вид, будто подходит к ламе под благословение, а сам в это время разрывает ему внутренности. Позабыв произнести свое «ом», лама успел только произнести «пад», и оттого на дворе упал черно-лысый конь, но Гесер влил коню в рот крови ламы, и конь поправился.
Тогда едет Гесер к сыну и наследнику Мангуса и, остановившись за семипоясовой оградой ставки его, окликнул:
— Сыночек мой!
— Входи! — отвечает тот и выходит ему навстречу.
— Дай руку приласкаться твоему батюшке! — И держа его за руку через ограду, Гесер говорит:
— Открой же ворота! Тот велит открывать, а Гесер, делая вид, будто хочет погладить руку у сына, отсекает ее.
— Батюшка, что ты наделал! — с криком повалился тот. Гесер вбегает и оседлывает его.
— Увы, пропал я! Вот ты хочешь казнить меня лютейшею казнью, а у меня есть отцовский дар — десять тысяч белых коней, и среди них есть конь белый, как снег: лучше возьми его, а меня пусти!
— Пожалуй, знаю! — отвечает Гесер.
— Есть десятитысячный черный табун Гесера, а в нем конь черный, как тушь: возьми его, только отпусти меня!
— Есть десятитысячный синий табун, а в нем иссиня-синий конь: возьми ты его, только отпусти меня!
— Есть красный табун, а в нем красный конь, красный, как коралл-маржан: возьми и его, только отпусти меня! Зачем тебе губить меня?
— Отца твоего башку, скверный дурак и вредный хищник! — выругался Гесер. — Убью я тебя или нет: табун-то кому должен принадлежать?
— Но я назову тебя своим отцом, а ты назови меня сыном своим! — просит тот.
— Теперь ты дело говоришь, — отвечает Гесер. — Но расскажи мне, каким образом ты обычно навещаешь свою бабушку? И выпытав у мальчика все подробности, Гесер отсек ему голову. Обернувшись затем Мангусовым сыном, приходит он в юрту к мангусихе и говорит:
— Сказывают, пришел Гесер: сыщи и подай мне, бабушка, медную иглу и золотую тамгу-печать. Бабушка достала и подала ему.
«Как бы бабушка не скушала!» — думает он, и, держа у себя за спиной железную палицу и приговаривая — «Гуру-Ракша! Гуру-Ракша!» — пятится к выходу. И так, забрав медную иглу и золотую тамгу, внучек убегает. Смекнула старуха, и в погоню за ним. Тогда внучек изломал золотую печать и медную иглу: бабушка и скончалась.
И вот, после истребления двенадцатиглавого Мангуса и искоренения всего его семени, властно обращается Гесер к своей ханше Аралго-гоа: