— Какую такую тяжесть ты собираешься бросить, Шумир? — говорят они. — Ведь если кому от нее и мучиться, так это меринам трех ширайгольских ханов, кому другому от нее мука? Но, глядя на наши дела, пусть станут по-нашему действовать и прочие тридцать наших богатырей, а придет молодежь — пусть понемногу закаляет свои сердца! Давайте лучше свалим их Цотон-нойону, который, кстати, так заботится о благосостоянии своего муравейника.
Когда три витязя подъехали, Шумир собрал груз и свалил его перед Цотоном.
— Что это такое, милые детки? — говорит Цотон и отворачивается.
— Ах, дорогой дядюшка! — отвечает Цзаса-Шикир. — Неужели ты так оскудел на глаза и на уши, что не можешь распознавать человеческих голов, ушей и пальцев? Не оттого ли и тогда, как враги стояли уже у дверей, ты говорил тогда Рогмо-гоа, что у них нет к нам неприязни, что ей следует только спрятаться. Положим, Гесера-хана нет дома, но разве тебя-то, дядюшки Цотона, тебя, нойона в этом войске, тоже нет дома? А эта добыча разве не добыча мужей?
— Да ведь я, родной мой, — отвечает Цотон, — я потому, вероятно, так и поступал, что боялся, как бы вы не погибли. А добыча эта славная у вас!
Триста меринов они поднесли двух ханшам, Рогмо-гоа и Ачжу-Мерген, в качестве почина-начатка; по одной лошади получили тридцать богатырей, остальных они роздали всем безлошадным великого войска. Цотону же не дали ничего.
6
Единоборство Банджура с Шестипалым
Рогмо-гоа обращается к Цзаса-Шикиру с вопросом:
— Сколько будет очередного караула? Я думаю посылать по жребию.
— Одного, двух богатырей, — отвечает Цзаса, — я отряжу лично, а следующих будем посылать по жребию. Поезжай ты, мой Банджур, сын Амбария.
Банджур также седлает своего вороного коня, надевает свой завороженный черный панцирь, свой черно-свирепый лук с тридцатью белыми стрелами, свой меч — из особой стали. Снарядившись, подъезжает к Цзаса и почтительно спрашивает:
— Должен ли я, мой Цзаса, сообразоваться по силе возможности с твоим поиском или ускорить?
— Следовать моему поиску будет долговато, — говорит Цзаса. — Провей ты ветром раз-другой, словно коршун, нападающий на утку у истоков реки Найранцза, и возвращайся!
Поехал Банджур, поднялся на вершину Элесту-улы, помолился гениям-хранителям своего Гесер-хана и ударил на Цаган-герту-хана, ударил на войско, расположенное в девять рядов. Он снес-скосил девять его знамен, переломал девять флагов, порубил у них девять продовольственных начальников, иде-чинакчиев, отбил у них девять табунов коней-меринов и ушел.
Встав поутру, Цаган-герту-хан послал за своими младшими братьями, и те явились.
— Налетал давешний окаянный опять! — со слезами говорит он.
— Нечего считать, мы знаем! — отвечает Шиманбироцза. Слезами делу не поможешь, надо снарядить искуснейшую погоню!
— Но кто же у нас такой доблестный муж, что ему можно доверить преследование?
— Вели позвать Мергенова сына, Цзурган-эрэхэйту-Шестипалого, пусть отправляется в погоню он!
Является Цзурган-эрэхэйту. Ему подали, загрузив двумя кулями земли Цаган-герту-ханова бурого аргамака, и Цзурган-эрэхэйту поехал, пообещав не только нагнать Банджура, но и передать ему слова Цаган-герту-хана. Банджура он действительно нагнал при переправе через Элесту-ула:
— Отпускай наш табун, тибетский бродяга и нищий вор! Не смей отлучать наших маток от жеребят-однолеток, не смей отлучать наших маток от жеребят-двухлеток, не смей запаливать наших жирных коней, не смей загонять наших тощих коней, не смей сбивать с пути слепых и хромых коней! Как ты смел, негодяй, нападать на нашего Цаган-герту-хана, как ты смел срезать девять знамен, скосить девять флагов, порубить девять иде-чинанчиев, угнать девять табунов коней-меринов? Зачем ты сгубил у него главных темников, а меня считаешь конченным в числе тысячников? Зачем ты сорвал волос со знамен-бунчуков, зачем переломал их древки? Разве наш Цаган-герту-хан не такой хубилган, что может, например, затмить солнце и луну своим мановением? Не я ли Цзурган-эрэхэйту, не я ли выпускаю из одного доброго лука шесть стрел зараз? Но я не могу стрелять потому, что на мне обет поста. Если б стал я стрелять, то отправилась бы, пожалуй, душа моя на дно преисподней. Лучше пусти наш табун добром, негодный!
Отвечает ему Банджур, сын Амбария:
— Ах, отца твоего башку! Сбесился ты, что ли, подлый дурень? Не для того ль я брал табун, чтоб отдать тебе? Как это так: ты, ширайгольский богач, клянчишь лошадей у нищего тибетца! Лучше бы тебе убираться добром. Правильно и то, что у тебя хубилганы, правильно и то, что у Гесера нет хубилганов. И с этими словами он продолжает свой путь, а над самой его головой близко летят три серых орла.