Тогда Гесер выводит бурого коня и, поставив затем жертвенник, обращается с молитвой ко всем своим небесным покровителям:
— Выслушайте меня терпеливо и благосклонно, все мои покровители, которым я воздвиг этот жертвенник. Я пришел сюда уничтожить злокозненного Мангуса, но в то время, как я уничтожал его, на моих милых Цзаса-Шикира и тридцать богатырей напал, говорят, враг, и я намерен преследовать посягнувшего на меня врага. А сейчас я буду сжигать ставку ненавистного врага и потому обращаюсь с просьбой ко всем и каждому из вас, мои покровители: что ни есть у вас дерева — каждый бросайте сюда по полену, что ни есть у вас аргала — каждый бросайте сюда хоть по осколку конского помета!
Многочисленные гении-хранители были растроганы и полностью ниспослали, по слову Гесера, все просимое им топливо. Разведя огромный костер, он стал жечь Шимнусову ставку в великом пламени, а Тумен-чжиргаланг извлекла все спрятанные его доспехи, как только до них стал доходить огонь.
— Ах, ведь это правда, что я просидел сиднем целых девять лет: мой шлем покрылся ржавчиной! — и он стал протирать шлем синим конским пометом, отчего блеск его восстановился.
Тогда Гесер-хан, милостивый Богдо-Мерген, искоренитель десяти зол в десяти странах света, сед лает своего бурого коня, заключает в две вьючные сумы души скота, всяких видов шимнусова скота, навьючивает обе сумы на белоногого Шимнусова коня и, вместе со своею Тумен-чжиргаланг, держит путь ко всем своим родным местам.
Когда они так ехали, на самой дороге стало попадаться им множество диких мулов и лошадей и вот, при виде их Гесер говорит:
— Попробую: может быть, в самом деле у меня и плечи отсохли от девятилетнего сиденья в Мангусовой ставке? И он поскакал в галоп на своем буром коне, все время держа на виду диких мулов; между тем за ними бежит другой какой-то зверь. «Что это за странный зверь?» — думает он. Всмотрелся, и что же? Это оказывается вещий гнедой.
— Стой, мой вещий гнедой! — приказывает Гесер.
— Я хочу стрелять на скаку диких коней и мулов. Если же ты не остановишься, я прочь отшибу у тебя по щиколотку все четыре ноги!
Тогда вещий гнедой конь подбегает и, положив свою голову на шею бурого, со слезами говорит такие слова:
— Делает, бывало, моя Рогмо-гоа седельную подушку — олбок, так делает из атласа-маннук, именуемого ханхойя: пусть, говорит, седло будет видным! Делает, бывало, оторочку ленчиков-горби, так делает из золота: пусть, говорит, блестит! А попоной покрывает соболиною: в зимнее время, говорит, холодно! А кормила, бывало, по три раза в день, ячменем с пшеницею. В летние дни привяжет, бывало, в тенистом месте, а в полуденный зной даст испить ключевой воды. И угощает, бывало, и сахаром, и финиками, которые впору есть только благородным людям! А в ночное выгонит, бывало, на подножный корм: тоже ведь животина, говорит! Разлучен я и с Рогмо-гоа, и с тридцатью богатырями во главе с Цзаса-Шикиром, и со всеми твоими близкими. Загнала меня Тумен-чжиргаланг в глухой загон, загнала и заперла! Вот причина моих горестей и слез!
— Справедливо, — говорит Гесер, — справедливо ты высказал, мой вещий конь гнедой!
Трижды он накормил его ячменем с пшеницей, оседлал и тронулся в дорогу.
Едут они верхами, как вдруг на самой дороге стоит белая юрта-дворец, а возле нее удивительной красоты женщина. Выходя навстречу, эта женщина говорит:
— Пожалуй, грозный Богдо-Мерген-хан, государь десяти стран света, пожалуй отведать для дальнейшего пути чаю и супу-шолюну!
— Тумен-чжиргаланг! — говорит Гесер. — Ты поезжай прямо, а я остановлюсь! И он останавливается.
Пока Гесер сидел осматриваясь, женщина запрягла в плуг рогатых навозных жуков, вспахала пашню и, вырастив овес и пшеницу, стала засыпать в котел и поджаривать. И вот вышли у нее два печенья: одно с печатью, а другое без печати. Положив в чашку печатное печенье, она поставила его перед Гесером, а себе поставила печенье без печати и вышла.
Тогда три Гесеровы победоносные сестрицы, обернувшись одною птицей-кукушкой, садятся на дымник и говорят ему:
— Понимаешь ли ты, наш соплячок, в чем дело? Эта злодейка ведь не дает тебе, родимому, годной еды, а дает пищу с подмешанным ядом! Ведь эта негодница — родная тетка двенадцатиглавого Мангуса!
Тогда Гесер-хан подвинул женщине свое печатное печенье, а печенье без печати поставил перед собой.
Входит женщина и, видя, что Гесер не ест, хватает свою трехалданную дубину, подходит к нему и говорит: