Идеальное преступление, о котором Илла давно мечтала. При каждом пререкании, оскорблении, в своих изощрённых фантазиях Илла представляла, как замахивается ножницами над телом собственной матери.
Дилан коснулся шеи — ран не было. Ни боли, ни крови — ничего.
Он сидел на земле. Две выезженные колеи — дорога, на которой его должны были застрелить. Приволокли его сюда? Или его тело на дорогу отрыгнули сами пространство и время — Дилан не успел осознать. События разворачивались слишком быстро.
Он услышал щелчок у самой головы, будто оружие было приставлено к его лбу. Затаил дыхание и... вдохнул.
Выстрела не последовало — как и в прошлый раз.
Вместо него, как по расписанию, к Дилану обратились два красных глаза. Два уголька во тьме.
Влажное рычание заполняло всё пространство. Казалось, оно рождалось не в глотке, а намного глубже — в воспалённых лёгких, где вдыхаемый воздух смешивался с чёрной горячей кровью. В его грудной клетке рождался не рык — раскат грома. Настолько устрашающий, что Дилан чувствовал, как звук этот резонирует в его собственном горле.
Пёс без сердца. Живой, если это вообще можно назвать жизнью.
Дилан попытался отползти назад на локтях. Монстр тянулся к его шее. Неужели даже съедение не смогло утвердить его статус «мёртвого»? Или для этого нужно было съесть и его кости?
— Хорошая собачка, — проскулил Дилан, вспоминая, что пистолет он выкинул куда-то в кусты, а нож был отобран маленькой бестией.
И тут его ладони нащупали металлический предмет — ровно там, где в прошлый раз. Пистолет лежал на дороге, будто Дилан его и не подбирал ранее.
Надежда сверкнула отвагой. Рывок — Дилан приставил пистолет к голове адскому псу, но не успел спустить курок, как чудовище впилось зубами ему в бок.
Дилан чувствовал. Чувствовал, как чудовище яростно вырывает рёбра, шмотки мяса летят в разные стороны, чувствовал, как оно раздирает когтями его кишки и пьёт кровь из аорты, как из подземного ключа. Чувствовал, но не мог кричать — боль сдавливала горло.
Он опять падал в пустоту. Руки грешников толкали его в стороны, хватали, пытаясь задержать. Его просили о помощи. Его прогоняли прочь. Он растворялся каплей крови в мутной воде.
И снова он открыл глаза. Первый вдох резал горло. Голова болела от удара о булыжник. Живот цел, рёбра на месте.
Металлический щелчок. Тишина. Два красных глаза.
В этот раз Дилан быстрее нашёл пистолет — но это ему не помогло. Разве что дало минуту форы.
Он бежал по дороге — вон из этого проклятого леса. Бежал, как псих по коридорам больницы:
«Выпустите меня!» — кричали все отделы сознания.
«Я не сумасшедший! Выпустите меня!» — оно билось в закрытые двери.
Дилана настигала смерть. И так — раз за разом. Он загнал себя в порочный круг.
Только раз, когда он скрывался от преследования пса слишком долго, на дорогу вышла девочка в белом платье. Она подняла с пыльной земли пистолет.
Может быть, она тоже не забыла их прошлую встречу? Не забыла, как вгоняла в него нож?
Эти образы не соединялись в голове Дилана — маньячки и маленькой Иллы. Он упорно не замечал первую личность, видя только обиженную девочку.
И самое страшное: теперь он знал, почему она такой стала. Он видел это собственными глазами, сквозь призму минувшего сна. Он видел её тяжёлую жизнь глазами трусливой матери. Такой же трусливой, как он сам.
Она настолько не удалась в этой роли, что просила в следующей жизни сделать её отцом. Дилан вспоминал это и усмехался. Женщина не знала, что эта участь может быть отнюдь не лучше. Но... как говорится: берегись своих желаний.
— Илла! Стреляй в него!
Монстр гнался за Диланом, не просто дыша ему в спину, а разрывая когтями ткань рубашки.
Девочка выстрелила. Один раз. В шею Дилана.
Белый шум. Он растворялся каплей крови в мутной воде.
Металлический щелчок. Тишина. Два уголька во тьме.
Дилан только больнее ударился о булыжник, на котором лежала его голова, и залился отчаянным смехом. Смех сквозь слёзы.
— И повторится всё как встарь... — в агонии цитировать Блока? Отныне он точно сошёл с ума. — Ну, давай! — теперь Дилан обращался к собаке. — Чего глаза свои красные вылупил? Жри! Вот я — твой, на блюдечке. Убей меня! — крикнул он в гневе. И тут же сбавил громкость до шёпота. — Я устал... убей меня.