Оглянувшись по сторонам, Присцилла заметила только тени лавочек. Ни здания вокзала, ни фонарей. Здесь была единственная платформа для таких же, как она, потерянных людей.
Потрескавшийся асфальт продолжился разбитыми ступенями, ведущими к едва заметной в высокой траве тропке. Охнув от холода повисшей на растениях влаги, девушка пошла вперёд. Страх ютился под грудой обид, залитый тянущимися потёками ненависти.
Говорят, все дороги ведут в Ад. Присциллу же тропка проводила до развесистого дерева. Земля, истоптанная до состояния камня, стала первым признаком жизни в этой глухой местности.
Воздух сладко пах белыми цветами, что покрывали ветви гиганта, а едва слышимое уханье совы добавляло… уюта, что ли. Девушка чувствовала себя, как будто приехала к бабушке погостить, в деревню. Вот-вот она увидит улыбку, упадёт в распростёртые объятья — и весь этот кошмар закончится.
Но у путешественницы нет бабушки.
У неё, в целом, больше никого нет…
Встряхнувшись, Присцилла последовала за уже явной лентой дороги. Вскоре показались домики. Одноэтажные деревянные строения выглядели или нежилыми, или заброшенными. Ни в одном окне не горел свет. Да и откуда ему взяться ночью. Только всё равно что-то было не так…
Как заноза под кожей, что-то зудело, нервировало, касалось ледяными пальцами между лопаток, завязывая мышцы в узлы. Резко обернувшись, заметавшись на месте, девушка с ужасом осознала причину этого чувства: не было ни единой собаки. В этой деревне, ни на одном дворе не было сторожевого пса. Приглядевшись внимательнее – нет-нет да встречались заросшие бурьяном будки, доживающие свой век, а пустые железные миски, как монументы о былом, врастали в землю...
Холод, прокравшись под ткань платья, охватил сердце стальной полосой тревоги. Голова закружилась, уши заложило. Темнота ожила и накинулась оголодавшим зверем, терзая глазные яблоки.
Вскрикнув от боли, Присцилла бросилась по дороге. Слёзы душили. Неясное бульканье вместо рвущихся откуда-то из глубины нутра слов «Мама» причиняло буквально физические страдания, терзая носоглотку.
— Кто тут?!
Раздавшийся окрик лезвием прошёлся по сухожилиям: колени подкосились. Вспышка боли прошила до самой макушки. Девушка, не сумев справиться с собой, уронила руки вниз и в голос разрыдалась.
***
Жёлтый свет старого бра вырывал из темноты двоих. Укрытая пледом, девушка сидела у стола и держала в руках чашку. Бездумно шкрябая скол на крае керамики, она смотрела перед собой. Потерянная, с опухшими глазами и носом. Тем временем мужчина уже допил свой чай. Чёрные волосы свисали неровными прядями на глаза. Жёсткий волос бороды покрывал нижнюю часть лица и шею. Широкие плечи, большие ладони: этим он напоминал Присцилле отца. Только в отличие от него этот человек был худым и невысоким. Одежда старая, местами залатанная не самым умелым образом. Да и всё в этом доме было таким.
Стараясь занять руки хоть чем-то, мужчина потирал сухие ладони, чесал подбородок, проводил по усам. Между двумя людьми в тягостном молчании рождалось спокойствие, которое безжалостно убила всего одна фраза:
— Ты… того… Родители твои где?
Вопрос сдавил глотку, вызывая новую волну слёз. В этот раз они сорвались с ресниц и прочертили полосы по грязному лицу. Шмыгнув носом, Присцилла решительно стёрла влагу:
— Нет их.
Отведя в неловкости взгляд, хозяин дома посидел минуту-другую неподвижно, а после поднялся со стула и скрылся внутри дома. Звуки из жилой комнаты стали для девушки единственным напоминанием, что она здесь не одна, что это не сон и даже не её фантазия. Всё тело стало чувствительным к происходящему там, в темноте. Скрип половиц, скрежет ножек, дребезжание пружин, шорханье тканей. Каждый звук, как импульсом, отдавался на коже разрядом тока.
— Девочка, иди сюда, — позвал мужчина.
Присцилла неторопливо поставила на стол чашку, поправила плед на плечах, не решаясь его снять. Лунный свет проникал через пыльное окно и освещал расстеленный диван тонким лучом.