С самого начала она ни на что не надеялась…
С самого начала Присцилла знала, что она больше не увидит свободу. Был вопрос лишь в том, как долго проживёт за решёткой.
В первый год было больно и страшно. Частые побои – хотя это не изменилось, – слёзы, привыкание. Тогда она узнала, что в женской тюрьме быть женщиной – опасно. Все доносы испарялись, а просьбы здесь ни на кого не действовали.
Во второй год стало полегче: подростковая фигура немного округлилась – красоты это не прибавило, зато изменило отношение. И поэтому появилась призрачная надежда: «А вдруг?..».
Но на начале третьего года за дело Присциллы взялись вплотную. Разговоры с обвинителями, оскорбления, обвинения… Столько грязи, как на первом слушанье, она не слышала даже в тюрьме. А когда Софью стали выставлять образцовой гражданкой и коммунисткой, девушка не выдержала.
— Я УБИЛА ЭТУ ТВАРЬ! — кричала Присцилла, выносимая приставами из взорвавшегося праведным гневом зала суда. — Я УБИЛА ИХ ВСЕХ! И СНОВА ЭТО СДЕЛАЛА БЫ!
В тот день она впервые осталась без еды на три дня. Сознание стало мутным, неясным. Девушка лежала на полу и ей казалось, что она сейчас в том самом поезде из детских воспоминаний. Колёса стучат, вагон шатается из стороны в сторону, а из окна солнечный свет заливает сиденье, припекает кожу лица, рук…
В медчасти её откачали и несколько дней кормили жидкой едой, потому что организм отказывался принимать твёрдую.
А сейчас Присцилле уже ничего не надо. Она чувствовала: это конец.
Скрежет замка в железном замке, скрип петель, нестройные звуки шагов. Медленно проведя руками по голове, девушка поправила и так идеально лежащие на плечах уголки воротничка.
— …Кружево всегда должно быть чистым и накрахмаленным, — говорила мама, замачивая в тазике белый лоскут ткани. — Вот так. Чтобы воротничок аккуратно лежал на плечах. Как у самой настоящей принцессы.
И она шутливо прикасалась к кончику носа дочери, тихо смеясь…
— Гражданка Игнатова. Поднятся и сложить руки за спиной.
Девушка, пошатнувшись на миг, степенно поднялась на ноги. Тонкие запястья сцепили верёвкой и, положив руку на плечо, направили на выход.
Никто ничего не планировал объяснять, а оно и не требовалось. Присцилла чувствовала на себе чужие взгляды заключённых: они были тяжёлыми, печальными, жалостливыми. Но ведомая мягко улыбалась, глядя вперёд с надеждой: она, наконец, станет свободной.
Холод улицы бросился в лицо, мешая вдохнуть.
— Эй, эй! Не падать! Нечего здесь фокусы устраивать! — сказал надзиратель, встряхивая девушку. А та лишь засмеялась, с трудом переставляя истощённые ноги.
«Припадочная», — прошептал второй сотрудник, ни к кому конкретно не обращаясь.
Дорога к месту расстрела была долгой. Или так показалось Присцилле, потому что всё, что она запомнила: лунный диск да блеск далёких звёзд, которые были так далеки от всей этой несправедливости…
— На колени, — приказал надзиратель и, не дожидаясь исполнения, ударил под коленками.
Заключённая осела, как хрустнувший тростник. Серая одежда ярким пятном выделялось на влажной, вскопанной земле. Присцилла повела взглядом и нашла место своего упокоения: под берёзой, возле куста сирени. Красиво…
— Только лицом…
— Что? — Мужчины не сразу поняли, кому принадлежал этот надтреснутый голос.
Девушка подняла голову, встречаясь взглядом с собеседником:
— Я хочу увидеть свою смерть.
Опешив на секунду от такого заявления, надзиратель не сразу нашёлся, что сказать. Обычно люди боялись и закрывали глаза, утыкались в землю лицами, словно это могло спасти их. Но она — эта болезненного вида заключённая — просила об обратном.
— Мало ли что ты хочешь, — прервал поток мыслей напарник. — Ничего себе, командирша. Ну ты слышал?
— А… Ну да, — ответил надзиратель, почесав подбородок тыльной стороной кисти. — Кхм. Гражданка Игнатова. В соответствии с приговором Военной коллегии Верховного Суда Союза Советских Социалистических Республик от 19 марта 1955 года, вступившим в законную силу, постановляется: осуждённая гражданка Игнатова Присцилла Юлиановна, 1937 года рождения, признанная виновной в совершении особо тяжких преступлений, предусмотренных статьями…