«Солнышко, стой, перестань... что ты делаешь? Это же твоя любимая кукла», — голос Дилана был больше удивлённым, чем сердитым.
Он присел рядом, осторожно вынимая из её рук ножницы. Девочка надула губки — обиженно, почти ревниво. Вспышки агресси случались всё чаще после больниц.
«Ну, тише, — Дилан мягко погладил дочь по плечу. — Кукла не сделала тебе ничего плохого. Хватит злиться. Помнишь, что я тебе говорил?»
Он улыбнулся, стараясь поймать её взгляд, и сказал:
«Злость отравляет душу. Она делает сердце тяжёлым, а тяжёлое сердце тонет быстрее».
Ей было страшно — он знал это. Поэтому просто обнял, прижимая к себе, шепча колыбельную прямо в волосы, гладя по спине:
«Скоро рассвет заиграет красками,
Солнце разбудит зарёй.
Ну, а пока – засыпай со сказками.
Я рядом, я рядом с тобой».
«Всё хорошо, малышка. Мы со всем справимся. Пойдём на кухню. Я зашью куклу, пока ты будешь есть пудинг».
Лицо Люси тут же посветлело. Что бы она ни делала, Дилан не сомневался в её доброте. Она — ребёнок, и ребёнку позволено быть слабым. Затем он и был рядом — чтобы научить её, как не дать злости укорениться в сердце.
Она была его ангелом, его чудом. Но, к сожалению, одной заботы было недостаточно, чтобы спасти жизнь. Перенесённая инфекция осложнила состояние, приковав малютку к постели. Ей срочно требовалась операция на сердце.
Но он не мог даже отвести дочь в столицу — в Париж — на консультацию в специализированной клинике.
Денег не было: скудной зарплаты едва хватало на аренду жилья, кредите ему отказали, продавать было нечего. Дилан заваливал письмами всякие благотворительные фонды, просиживал часы в страховых организациях — бестолку. Он был в отчаянии, поэтому так легко согласился на опасную авантюру.
Друг-энтузиаст явился точно добрый волшебник. Они не общались со школьных времён, и тут он сам постучался в дверь Дилану: «Они ничего и не заметят. Для них одним миллионом больше, одним миллионом меньше — ничего не значит. Ведь на их счетах миллиарды. Я просто вынесу тебе кейс — ты спокойно уйдёшь, а вечером поделим выручку пополам и смоемся из этого серого города». Почему из всех дверей в городе он выбрал именно эту? Может, потому что знал: только здесь никто не откажется от денег, пусть даже грязных.
Дилан не знал точно, на кого работает его приятель. По сумбурному рассказу выходило, что тот был шестеркой у какого-то мафиози. Образно или буквально — Дилан не хотел разбираться. На тот момент ему было важно лишь одно: получить нужную сумму в кратчайшие сроки. По крайней мере, его не пришлось долго убеждать.
Письмо от фонда Помощи пришло в тот же день, но Дилан так и не распечатал его, потеряв надежду. Люси сделала из письма журавлика.
Кейс был в его руках не больше часа. В следующий час он молча наблюдал, как руку его одноклассника прокручивали в ручной мясорубке. На пол падал фарш, о затупившиеся лезвия скрипели кости. Пальцы накручивало на винт, ломало по спирали, жертва всё ещё чувствовала их — каждую жилку, растянутое сухожилие, раздавленную плоть, надорванные нервы — чувствовала каждую клеточку до того, как нож срезал остатки изувеченной конечности.
А Дилан стоял напротив с каменным, ничего не выражающим лицом. Ни слёз, ни мольбы, ни протеста. Только губы, обкусанные до крови. Внутри его рвало в клочья. Каждое «А-а-а!» друга било в виски, но ещё громче звучал другой голос — слабый, детский, едва слышный: «Папа… больно… помоги…». Люси всегда говорила так, когда сердце предательски подводило её.
Жертва содрогалась, крик иссяк, перейдя в хрип. Он мог всё прекратить. Мог сказать, где деньги. Мог отдать всё до последней бумажки, лишь бы не видеть, как мясо срывается с кости. Но тогда он предаст её. Маленькая Люси умрёт, и всё будет зря.
«Прости», — подумал он. Но обращался не к другу, а у себе. Потому что знал: с этой секунды пути назад не будет. И впервые Дилан позволил себе взглянуть прямо в глаза мучителям. И понял: он ничем от них не отличается.
Их поймали вместе. Схватили, избили, кинули в подвал. И, когда глава преступной группировки — Хантер — приставил к его голове пистолет, спрашивая, где деньги, — Дилан ответил, что он ничего не знает.