Только через месяц начались последствия. Лера пришла в школу и в гардеробе встретила одноклассницу, которая вместо приветствия прошипела: «Как твои дела, звезда порносайтов?» Боже! Все оборачивались ей вслед, что-то шептали, смеялись. Лера поняла, что Костик выполнил свою угрозу. Что было потом, Лера плохо помнила, её вызывали к разным психологам, приводили печального Костика, кстати, в отличие от интернета, он не был красив, даже просто приятен не был, прыщавый, худой. Мама плакала, папа ушёл из дома, громко хлопнув дверью. Лера две недели не ходила в школу, сказала маме: «Переводи меня в другую, или давай уедем отсюда». Мама её перевела, но дурная слава преследовала Леру. Пришлось пройти все школы городка и потом уехать доучиваться к бабушке в кубанское село, это очень далеко, и Леру там никто не знал.
С тех пор Лера не верила мужчинам. И всё шло не так, как хотелось.
А теперь жизнь сталкивала Леру с Костиком опять, и опять весьма жестоко. Хотелось не плакать, выть. Выть о безысходности и возмездии, случайности и предназначении. Лера всё-таки закурила, отвернувшись от всего мира, выпуская носом дым, любуясь, как дым её сигареты смешивается с солёным дымом осенней листвы и сухой картофельной ботвы. Вот если бы она, Лера, могла так раствориться, как сигаретный дым, смешавшись с толпой, став молекулой.
Лера надела перчатки на свои красивые руки и встала со скамейки. Что уж теперь сидеть, надо продолжать движение. Зайти в супермаркет, купить корм собаке и себе кефиру. Коньяк? Нет, завтра нужна свежая голова. Хотелось понять, помнит ли Константин Иванович, что был когда-то Костиком, помнит ли, что Валерия Петровна была когда-то Лерой.
Старуха у супермаркета просила милостыню, Лера никогда не подавала, но сегодня подошла и вложила в сухонькую ладонь сто рублей. Старуха ухватила Леру за карман: «Не осуждай! Не осуждай! Чести к коже не пришьешь, коли нет». Лера остолбенела, она с ужасом всматривалась в старушечье лицо. Неужели старуха знает что-то? За спиной засмеялись: «Она была социальным педагогом в твоей школе». За Лериной спиной стоял и улыбался Былков Константин Иванович, на свиданье он принёс букет алых роз и своё запоздалое извинение.
Матвей
Солнце ещё не село, а только спряталось за крыши домов напротив. Только пыль от проезжающих машин висит в воздухе, на клумбах качаются какие-то непонятные цветы. Нет, они, конечно, понятные, какие-то там петуньи, львиные зевы и космеи, но пыльные и грязные, как и мы вечерние, их даже и не хочется рассматривать. Ветер дунет на них, но пыль не смахнет, и они бесконечно качают и качают своими пыльными головками. Кажется, вот этот порыв оторвёт им головки, уронит в пыль, а стебельки так и останутся качаться ритмично из стороны в сторону, будто им эти головки и не нужны были вовсе. Земля у ног цветов треснула и, как губы, лежит в кривой усмешке, ей, земле, и цветам, и мне, нам хочется пить…
Аптека в сером панельном доме на первом этаже. У этажа жёлтое помпезное двухэтажное здание, понты местных предпринимателей. Городским властям не хочется вкладывать деньги в благоустройство, а красоты и прибранности в городе очень хочется. Здесь-то и сходятся интересы городских толстосумов-бизнесменов и мэров. Одни разрешают витиеватую постройку где-то в центре города, хоть и не памятник культуры, а всё же культурный вид городу придаёт, облагораживает, а вторые им за это у постройки клумбочку, и с растительностью попышнее делают, или остановку общественного транспорта приютят, чугунную кованую скамеечку поставят. Вечерами чугунная лавочка пользуется популярностью у гуляющих и отдыхающих, и просто недошедших после работы домой.
Матвей сидел на скамеечке в одиночестве, расставив подле себя целую роту пивных бутылок: пустых, полупустых и даже полных. Пил изо всех одновременно, то из одной, то из другой, но бутылки не убывали, а только добавлялись. Редкие будущие пассажиры общественного транспорта старались на Матвея не смотреть, стыдно лезть в чужую жизнь, пусть и опустившегося человека, но в чужую. Матвей пил и смотрел на всех синими бессмысленными глазами, хлопал ресницами и припадал к спинке лавочки ссутуленной спиной, тёр ладонью коленку, поднося очередную бутылку к разбитому рту. Каждому новому ожидающему рыгал в спину, сопел и протяжно гудел: «А! А-а-а… А… Ак!» Затем брал в руку бутылку «Быка», пил двумя-тремя глотками, со звоном ставил куда-то вниз, сопел и тёр руками колени. Старухи во дворике напротив поглядывали на Матвея возмущённо, перешёптывались и в такт звякающим бутылкам качали головами. Они знали Матвея давно: знали, как родился, женился, сходил в армию, развёлся и снова женился, и снова развёлся и женился, а потом, уже не женясь и не разводясь, водил к себе женщин, на ночь, на три месяца или на дольше, как получится… Но больше всего они знали про то, как он пил… И обсуждали в подробностях, ибо более говорить было не о чем.