После последнего разговора с Мариной я ощутил радость, радость свободного человека, несвязанного долгом. Елена отпустила меня. Клиенты жили своими жизнями, я завершил их гештальт. Как мог.
Мой собственный гештальт не давал мне покоя. Я выгреб последнюю бумажку из ларца и засунул её в ежедневник. Замкнул съёмную квартиру, ключи отдал соседке. Я возвращаюсь домой. Садясь в машину, почти забыл про мудрость, но механизм, застывший на морозе не завелся с первого раза. Из портфеля я достал полоску бумаги, сложенную пополам: «Умирать ладишься, а хлеб сей». Машина ещё раз фыркнула и завелась. Я возвращался к привычной жизни.