Как настоящая царевна, Квакша обычно держится особняком, чтоб ее не спутали с другой какой-нибудь квакшей. На свете так много других квакш, что, того и гляди, тебя с кем-нибудь спутают. И это при самой роскошной расцветке. Ведь расцветок раз-два и обчелся, а квакш — поди сосчитай!.. Вот если бы в мире было наоборот: расцветок — поди сосчитай, а квакш — раз-два и обчелся!
Естественно, что Квакша держится особняком. И не просто держится, далеко не просто! Она приклеивается к листьям, да так ловко, что каждый лист может служить ей и полом, и потолком. Если светит солнышко, Квакша сидит на листе, а если дождь, она подлазит под лист и приклеивается к нему снизу. Можно, конечно, ее упрекнуть, что она слишком часто меняет позицию, но, с другой стороны, — разве погода не часто меняется? Вот так и получается: сегодня пол — завтра потолок.
Но зато когда светит солнышко… Вот тут-то Квакша может себя показать! И, спеша себя показать, она резво прыгает среди листвы кустов и деревьев. При этом она старается сесть поудачней, чтобы учесть каждый лучик, каждый листок. Потому что для нее и кусты, и деревья, и солнце, и весь этот мир — не более чем средство себя показать, не более чем фон для прекрасной царевны-лягушки.
БОЛЬШОЙ ВОДОЛЮБ
Жук Большой Водолюб всеми признан большим водолюбом.
— Все мы вышли из воды, — говорит Большой Водолюб, припоминая те времена, когда все мы вышли из моря на сушу. — И пусть мы ушли далеко, пусть мы поднялись высоко, но мы не должны забывать о воде, которая дала нам ноги и крылья.
Жук Большой Водолюб поднялся высоко, но плавать он почти разучился. Приходится больше летать. И пусть не говорят, что он оторвался от воды, хотя он, конечно, от нее оторвался; но пусть не говорят, что он оторвался от воды, потому что он вышел из воды — да, да, он, как и все, вышел из воды и не стесняется в этом признаться. Он всюду скажет, что он вышел из воды, что это вода дала ему крылья и что как бы высоко он ни взлетел… Конечно, он рад бы поплавать, но что делать — приходится больше летать. А уж он бы поплавал, так поплавал! Ведь не забывайте, что вышел он из воды…
О этот жук, этот Большой Водолюб! Недаром он слывет Большим Водолюбом!
ЗМЕИ СРЕДИ СВОИХ
Гремучие змеи любят между собой погреметь, но при этом дело никогда не доходит до яда. Яд — это для чужих, а между своими открытая схватка, пусть жестокая, но открытая. Не жалить втихомолку, а погреметь и разойтись — так поступают гремучие змеи.
А Кобра плюется ядом на расстоянии. Кто дальше плюнет, кто скорей попадет.
— А еще в очках! — говорят о Кобре, для пущей оскорбительности называя ее Очковой Змеей. — Нацепила очки и плюется.
Конечно, при таком поведении вроде очки не к лицу. А если к лицу очки, то не к лицу поведение.
Но, с другой стороны, когда плюешься на расстоянии, неплохо надеть очки.
А когда наденешь очки, как тут не плюнуть? Даже на расстоянии.
ОГНЕННАЯ САЛАМАНДРА
Саламандру назвали огненной, чтобы подчеркнуть, что она не боится огня, а она боится огня, ох как боится! Она худеет от солнца, а поправляется от дождя, для нее самый веселый прогноз — сплошная облачность, долговременные дожди… Она даже может умереть от жары и засушья…
И она умирает, несмотря на легенды о том, что саламандра своим телом способна погасить костер. Разве кто-нибудь может погасить костер своим телом?
О саламандре думают, что она может. И ее бросают в костер. И она умирает, саламандра, робкое земноводное существо, умирает не на земле, не в воде, а в огне…
Она умирает в ореоле легенд, которые возводят ее на костер, чтобы она могла жить — в легендах.[18]
ДНИ И НОЧИ МАЛОРОТА
По вечерам Малорот облачается в траур. Кончается день, а ему кажется, что кончается жизнь. Ведь и жизнь кончается так же, как день: сначала все ярко, светло, а потом постепенно темнеет. И Малорот теряет свои дневные пестрые краски, он погружается в ночь и облачается в ночь. И каждый закат кажется ему собственным, личным закатом: как будто сейчас вот закатится Малорот и покатится неизвестно куда, в неведомом направлении.
Какие могут быть у рыбы направления в океане? Особенно в темноте…