— Привет тебе, Розовая Чайка! С прибытием!
САМЫЙ ДАЛЬНИЙ ПОХОД
Гусеницы походного шелкопряда выступают в поход в строгом порядке. Каждый видит только идущего впереди и держится за идущего впереди, чтобы не сбиться с пути — что очень важно в походе.
Но если случится какой-нибудь поворот и последний окажется впереди первого, то первый тут же ухватится за него и уже не будет чувствовать себя первым. И они будут ходить по кругу, бесконечно долго ходить по кругу, потому что будут среди них и вторые, и пятые, и десятые, но не будет первого, который смог бы их куда-нибудь повести. И это будет их самый дальний поход, потому что самый дальний поход — это, как известно, поход по кругу.
ОБЩЕСТВЕННЫЙ ТРАНСПОРТ
Когда нет своего транспорта, приходится ездить в общем.
— Скажите, вы не знаете, куда нас несет ветер? — спросила Цикада у жучка Короеда, которого ветер нес рядом с ней.
— Понятия не имею. А почему, собственно, вас это интересует? Разве вам не безразлично, куда лететь?
— Оно-то безразлично, — сказал третий сосед, жук Навозник. — А все-таки выбираешь, где лучше.
— Вам, конечно, — сказала Цикада. — Вам все равно, куда ни лететь. А я оставила дома семью…
Ветер мчал их так, что свистело в ушах, и пассажиры покачивались в такт движению ветра.
— Я тоже оставил семью, — сказал жучок Короед. — Сейчас многие оставляют семью.
— А что делать? — сказал жук Навозник. — Приходится оставлять. Ведь всегда выбираешь, где лучше.
А внизу мелькали норки, ульи и муравейники, знакомая и привычная жизнь насекомых. Проползла гусеница, похожая на железнодорожный состав.
Три пассажира вздохнули, и жук Навозник сказал: — Да, такая жизнь… Никогда не знаешь, куда тебя занесет ветер…
ДВА МЕТОДА
Водомерка совсем не умеет плавать, хотя живет постоянно в воде. Собственно, живет она не в воде, а на воде, на самой ее поверхности. И Водомерка скользит по этой поверхности, меряя воду не вглубь, а вширь, и умудряясь не замочить ног и не замутить водной глади. Потому что если замочишь ноги — беда, и если замутишь воду — беда, и если чуть-чуть углубишься — тоже беда. А чтоб не было беды — лучше всего скользить по поверхности.
Впрочем, и по поверхности можно скользить по-разному: ведь поверхность-то имеет две стороны.
Водяной Жук бегает по водной поверхности снизу, как муха по потолку. Это очень удобно: и пол под ногами, и одновременно крыша над головой. И дождь не намочит, — конечно, если из воды не высовываться…
Скользить, чтоб не высовываться, и скользить, чтоб не углубляться, — вот два метода, которые помогают держаться на поверхности водомеркам и водяным жукам.[97]
ПТИЦА КЕКЛИК
Кеклик не любит витать, как другие птицы. Сколько ни витай в облаках, а кормиться вернешься на землю. И пока там витаешь, на земле все лучшее скормят другим.
Кеклик не любит оставлять землю, потому что кормится он на земле. Но, как всякой птице, ему нужна высота. А что такое соединение земли с высотой?
Это горы.
Кеклик живет в горах. Кеклику горы заменяют небо. С камешка на камешек, с уступа на уступ…
Это он так кормится: поднимаясь все выше и выше.
Другие кормятся, опускаясь на землю с небес, а Кеклик кормится, поднимаясь все выше и выше. Он никогда не кормится, опускаясь с горы, а всегда — только поднимаясь.
Большое искусство — кормиться так, чтоб не опускаться до этого, а, наоборот, подниматься. На это способен лишь тот, кому небо заменяют земные вершины, по которым шагаешь с уступа на уступ, от подножного завтрака возвышая себя до обеда.
СКАЛЬНЫЕ МОРСКИЕ ЕЖИ
Входя, не забывайте о выходе. Не следуйте примеру некоторых морских ежей.
Некоторые морские ежи входят в свое жилище, забывая, что им придется из него выходить. И они живут, ни в чем себе не отказывая, тем более что все это им само плывет в рот.
В такой ситуации, конечно, толстеешь. До того растолстеешь, что потом не пролезешь в дверь. И когда приходит пора выходить, морские ежи начинают сетовать и роптать на судьбу, которая не оставила им выхода… Но разве судьба не оставила им выхода? Судьба дала им выход, когда давала вход. А они, помня о входе, забыли о выходе.
И теперь они мечутся, морские ежи: «Где выход? Нет выхода!»
И жилище их превращается в то, о чем даже грустно сказать. И неудобно сказать, не сняв шляпы.[98]