— Я этого не люблю, — возразила медведю черепаха Эмида. — Я повеселиться люблю, но только не до бесчувствия.
— А как вы любите? — заинтересовалась бабочка Поденка, которой любой опыт был в самый раз, потому что она никогда не встречала Нового года.
— Я люблю посидеть, поговорить. Закусить, провожая старый год, и закусить, встречая новый. Попеть, как это положено. — И черепаха запела давным-давно рассохшимся голосом давным-давно непетый романс, перевирая слова на свой черепаший лад: — «Как много прожито, как мало пережито!»
— А у меня наоборот, — сказала бабочка Поденка. — Прожито мало, а уж пережито, пережито… Не жизнь, а сплошные переживания. Вчера полетела на свет — чуть не сгорела. Позавчера полетела на свет — чуть не сгорела.
— Не надо летать на свет, — сказала черепаха Эмида.
— Как же не летать? Неужели жить в темноте?
— Я двести лет живу в темноте, — сказала черепаха Эмида. — Когда всюду светло — и я при свете. Когда всюду темно — и я в темноте. А чтоб я сама летела… — Черепаха запнулась на слове «летела». — Поэтому, милая, я живу двести лет.
— Мне пора в спячку, — сказал медведь Губач.
— Успеешь в свою спячку, — отмахнулась от него черепаха Эмида. — Новый год все-таки. Видишь, мы веселимся? И ты с нами повеселись.
— Повеселись с нами, пожалуйста, — попросила бабочка Поденка.
— Разве ж это веселье? — усомнился медведь Губач. — Я понимаю, когда все лежат…
— Ты лучше закуси, — черепаха показала, как это делается. — И поговори. Потом опять закуси. И опять поговори. А то спой. — Черепаха подперла голову и запела, по-своему перевирая слова: — «Спокойны, как волны, дни нашей жизни, мы знаем, что с нами случится впереди…»
— Как же это можно — не лететь на свет? — недоумевала бабочка Поденка.
— А зачем лететь? Раз темно, значит, так и надо. Ночь для того и ночь, чтоб было темно.
— Хочется, чтоб был день, — вздохнула бабочка Поденка.
— Быстрая какая. Сначала поживи с мое…
— Я бы пожила. Но у меня, наверно, не получится.
— Конечно, если всю жизнь трепыхать крыльями.
— А ты не трепыхай, не трепыхай. Жить живи, но не трепыхайся.
— Ой, смотрите! — встрепенулась бабочка. — Огонь!
— Костер где-то разложили, — пояснила черепаха. — Или пожар. Раскладывают, раскладывают, не поймешь, что раскладывают — костер или пожар.
— Я полечу посмотрю, — сказала бабочка.
— А тебе-то что? Горит и горит. Сиди, веселись: Новый год все-таки.
— Как же это? Там горит, а я здесь сижу… Нет, я так не могу…
И она полетела.
— Полетела, — сказала черепаха Эмида. — А куда полетела — на пожар или на костер?.. И чего эти бабочки летают? Не сидится им на месте, не ползается. Потому и не жильцы они на нашей земле: Новый год — и тот встретить не успевают, вечно у них пожар.
— Я никогда не видел пожара, — сказал медведь Губач, всхрапнув от огорчения.
— Эка невидаль…
И черепаха замолчала, представив себе эту невидаль. Горит огонь, и светло от него, как днем. И страшно, и рискованно, а светло. И прежде чем сгоришь, все вокруг увидишь, такое увидишь, чего не увидишь за двести лет. «Как мало прожито, как много пережито…» — переврала она уже однажды перевранную песню. Может быть, лучше меньше прожить и больше пережить? Но меньше прожить — тоже нехорошо. Вот если бы так: побольше пережить и побольше прожить. Но так обычно не получается. Обычно получается так: чем больше переживешь, тем меньше проживешь. А чем меньше переживешь, тем больше проживешь…
— Что-то Поденка наша не возвращается, — вздохнула черепаха Эмида.
Бабочка Поденка не возвращалась. Где-то она летела — на пожар или на костер? — где-то летела она на свет, для чего? Неужели для того, чтобы больше назад не возвращаться? Чтобы однажды все увидеть при свете и больше не возвращаться в темноту?
Звезды на небе загорались — кострами или пожарами? — и огни на земле загорались — кострами или пожарами? — и какие-то никому не известные бабочки все летели и летели на этот свет…
Нет, не встретит она, не встретит свой единственный Новый год, не повеселится она, как принято в Новый год веселиться.
Черепаха Эмида высунула лапы из-под панциря и помахала ими, как машут крыльями, когда летят на свет. И тут же спрятала их, как будто их обожгло пожаром.
— Мне пора в спячку, — сказал медведь Губач.
Может, он сказал это потому, что никогда не видел пожара и хотел на него посмотреть. По крайней мере у себя в спячке. Конечно, спячка — это была не крайняя мера, но достаточная мера для того, чтобы посмотреть на пожар и в нем не сгореть.