— И чего разоряешься? — миролюбиво заметил шедший посредине пожилой брюнет с обрюзгшим лицом и заметно выдающимся брюшком. — Ведь речь о чем, мил человек? Выпил свои семьсот грамм — и будя. А то, неровён час, в алкаши загремишь.
— Тогда нормалек, — блондин дернул головой, будто боднул кого-то, одному ему видимого. — Тогда нормалек.
— Слышь-ка, Егор, — пожилой повернулся к молчаливо шедшему лысому с крупным сизым носом и огромными, как лопата, пятернями, — предпоследний, кого обслужили, был поэт?
— Ннну, ббыл, — слегка заикаясь, отвечал лысый.
— А ведь и ты у нас поэт. Песенки сочиняешь.
— Ннну, ссочиняю.
Пожилой остановился и остановил своих товарищей.
— Ну, спел бы, — попросил он.
— А чё, без балды, душа песню просит, — поддержал его блондин. Лысый долго стоял молча, уставившись на носки своих кроссовок. Помассировал щеки, растер уши. Пожилой и блондин терпеливо ждали, видимо хорошо знакомые с такой подготовительной процедурой. Наконец, лысый легонько кашлянул и чистым приятным тенором затянул:
Дача Груздевых была расположена в ста тридцати пяти километрах от Москвы в Озерном районе. Миновав Коломну, довольно сносный тракт выскакивал на левый берег красавицы Оки. На её холмистом берегу, вдоль глубокой излучины разбежались дома большой деревни Груздево. Разбежались и спрятались в вишнево-яблоневых садах, от злых ветров и снежных бурь защищенные окрест девственными лесами. Дачей назывался родительский дом, возведенный отцом Павла на месте дедовской курной избы спустя пять лет после войны. Потомственный плотник, воевавший в саперных войсках и наводивший понтоны и на Днепре и на Шпрее, вложил всю душу в создание светлого, удобного и просторного домашнего очага для матери, жены и сына-победителя, родившегося 9 мая сорок шестого. Могучий пятистенок из бревен в добрый мужской обхват был сработан без единого гвоздя. Склонный к привычному для русского умельца изобретательному творчеству, наглядевшийся в разных заграницах на причуды иноземного архитектурного стиля, он не только спроворил ажурный и вместе с тем вместительный мезонин, но и прилепил к дому с одной стороны утепленную, с двойными рамами террасу, а с другой — теплицу, вернее сказать, оранжерею, где задумал выращивать круглый год не только огурцы, помидоры, редис и салат, но и дыни, арбузы и персики. А взяв однажды в школьной и районной библиотеках специальную литературу по садоводству и с восторгом вычитав скупые данные о том, что за отменные урожаи получались в подмосковных помещичьих хозяйствах в тридцатых-сороковых годах прошлого столетия, вознамерился удивить односельчан ананасами и виноградом.
За домом сразу начиналась бесподобная по красоте и царившему в ней первозданному покою березовая роща. Под сенью царственных застенчивых девственниц срубили черную баньку, рядом пробурили артезианскую скважину. По субботам парились самозабвенно, поддавали так, что дух перехватывало, нещадно хлестались березовыми веничками с добавкой можжевельника и крапивы. Зимой, раздухарившись до малинового цвета, ныряли в белоснежные мягкие сугробы, летом наперегонки рвали стометровку до Оки. Любимой присказкой отца по завершению субботнего ритуала было: «Сам Петр Великий повелевал хоть грязное белье продай, а после бани выпей».
Росс и Сальме приехали в Груздево как раз в банный день. Еще издали Иван увидел дымок меж стройных белых стволов. Не успели они выйти из машины, как услышали радушный бас Павла:
— Предлагаю истинно русский эмоционально-оздоровительный аперитив.
В дверном проеме баньки появился и он сам — облаченный в плавки сгусток мускул.
— Илья Муромец! — любуясь другом воскликнул Росс.
— От Добрыни Никитича слышу, — улыбаясь, Павел подошел к гостям, обнялся с Россом, представился Сальме: «Груздев». Она с любопытством его разглядывала: «Вот он какой. Слыхать слышала, и много всякого. Но чтобы живьем увидать — никак не думала». Подошел отец, крепкий ещё старик.
— Добро пожаловать! Угощайтесь нашим свежим парком.
Парок был отменный. Это Сальме, как эстонка, могла оценить в полной мере. Мать Павла, опрятная, на вид совсем ещё не старая женщина, бесшумно хлопотала у стола.
— Попробуйте моей домашней водочки, — отец налил в лафитники из литровой бутыли прозрачную жидкость. — Крепкая. Тройной перегонки…