Вместе они прошагали к противоположному концу вырубки, где возился с длинной жердью высокий сутулый мужик.
— Скажи-ка, Бажен, сколько всего на строительство бревен будет потребно и каких?
— А ты что, проверять меня вздумал, старшой? Так ведь я не Сучок, и не Алексей, я за все градские дела не в ответе.
— Да нет, никто тебя не проверяет. Тут вот ведь какая штука. Вот Кузьма, ты его видал, небось? Так вот мы с ним договорились насчет обмена — уголь на железную ковань.
— Дело хорошее, — он сделал топором зарубку на поваленном стволе и повернулся к подошедшим. — Ну, а я здесь каким боком?
— Так он и хочет посмотреть — много ли после разделки на бревна веток остается, сколько мы сможем ему угля жечь. Глядишь, и из Ратного заказ на уголь будет.
— А… Тогда совсем другое дело. Значит так. Гляди, Кузьма, — с этими словами Бажен снова взялся за свою жердь. — От башни до башни считаем двадцать пять саженей, да в высоту — сажени четыре. Стало быть, на все про все нужно: бревен пятисаженных сто да еще полста, четырехсаженных — восемь сотен без трех десятков, да трехсаженных — одиннадцать сотен без малого. А кроме того — тесниц двухсаженных — две сотни, да полуторасаженных — тыщи полторы. Это только на стену между башнями. На сами же башни отдельно надо считать.
— Вот у меня жердь, — подходя к лежащей сосне, продолжал он. — Я ее длиной как раз в одну сажень сделал. Ею я все сваленные дерева меряю. Из одного — одно бревно нужной длины и выходит. Редко когда два трехсаженных выкроить удается. Ближе к вершине для градского дела дерева нет — уже и ствол тонкий совсем и веток и суков полно, словом, возни много, а толку чуть. Да и, правда сказать, не в пустой степи живем — вон, вокруг дерева сколько. Так что, если всего лес считать — половина на половину выходит. Половина — бревна да тесницы, другая половина — дрова.
— Не забудь, что разное дерево на разные дела идет, на одни дуб, на другие — сосна, а на третьи — липа.
— Ну, это он, небось, и сам понимает, парень-то смекалистый. Нет, это ты, старшой, здорово придумал — попутно уголь жечь. Кстати, и пни также выгорать будут. Только надо все начинать тогда, когда на новую делянку переберемся.
— Почему? — удивился Кузьма.
— Уж больно угарно от угольного огнища будет, — снисходительно глядя на Кузьку, пояснил Жагра. — Вот ты, небось, замечал, что от долгой работы в кузне голова болит, на свежий воздух выйти тянет? А здесь, почитай, целый день такая кузня будет.
— Ага, понял.
— Ну, раз понял, то совсем молодец. Тогда езжай, да скажи отцу, чтобы приехал для обстоятельного разговора. Мы пока потихоньку все потребное готовить станем, а как по рукам ударим, то сразу все дело и пойдет.
— Ладно, прямо сейчас поеду передам. Наверно, и Михайла придет — он же в Академии старший.
— Пусть и он приходит. Нам сговариваться все равно с кем. А дело хорошее, для всех от него польза будет — так что, думаю, сумеем поладить.
— Тогда поскакал я, как приеду, расскажу, чем дело кончилось. Счастливо оставаться!
— И тебе доброго пути!
Да, в отличие от первой половины дня, вторая складывалась на удивление удачно. Довольный новым знакомством и полезным разговором Кузьма подхлестнул коня. Еще не ясно было, как посмотрят на всю эту затею дед Корней и отец, но хорошее настроение уже вернулось к юному оружейному мастеру, скакавшему во весь опор по дороге в Ратное.
Но вся радость Кузьмы мгновенно испарилась, едва он подъехал к селению. Площадь перед церковью, несмотря на вечернее время, была полна возбужденно переговаривающимися ратнинцами, да и вообще все происходящее напоминало растревоженный пчелиный улей. Что случилось, и в чем причина такого скопления народа никто толком объяснить не мог. Кузьма, ткнувшись с вопросом к одному, другому, третьему и не получив никакого внятного ответа, наконец набрел на тетку Варвару, взахлеб рассказывающую подслушанные новости собравшимся вокруг бабам:
— Как есть — целая орда нагрянула. И половцы, и угры, и ляхи и кого там только нет. Мужиков режут, а баб и детишек в полон берут. До Игнатовой усадьбы уже добрались, всех там перебили, один Сережка Игнатов, Бычок который, оттуда еле убег. Сейчас его Настена обихаживает. Живого места на нем нет, того и гляди помрет, ни дать, ни взять, что тот его конь, который, вон, у ворот загнанный валяется.
— Ох, Варварушка, что за страсти ты рассказываешь! Откуда такая напасть на нашу голову?
— А все кара божья за грехи наши! Вон, холопов некрещеных сколь в село привели! Добычи сколь понабрали в походе да величалися по приезду — аж седьмицу целую! А вклад на церковь святую — хуть бы один сделал! Надо к отцу Михаилу идти, покаяться да просить слезно, чтобы молебен отслужил Царице Небесной, заступнице нашей. Глядишь и смилуется, отведет от нас беду.