прячется за густыми облаками, дабы не созерцать то бесчинство! Слушая это, у меня начали закрадываться сомнения, уж не сошел ли он с ума, год за годом проводя все свое время в церкви. Я просто не мог поверить в его слова, столь они были богохульны и фантастичны. — Но мы сюда приехали как раз, чтобы со всем этим разобраться, не уж то вы этого не хотите? — возразил я. — Да как же вы не понимаете, хоть весь мир встанет против них, на их стороне спящий под землей, — тут Тиндл перешел на шепот, — вы думаете, что было причиной землетрясения? Это он подал зов своим детям, дабы те разверзли землю и пробудили его, разрушив оболочку, прилетевшую с ним с самых дальних звезд, когда еще Марл-Воргон сотрясал затерянную Гиперборею. И теперь и вправду грядет нечто, нечто ужасное, нечто... Пастор залился смехом. В тот момент его безжизненные глаза впервые выдали в нем то, что знает он куда больше, чем поведал нам. Тут уже я не стерпел и с силой оттолкнул его, вслед за этим безразлично крикнув: — Мы — лица закона, и никто не смеет останавливать нас, мистер Тиндл, так что я вынужден счесть ваш бессвязный вздор за прилив усталости и вовсе не ссылать вас в желтый дом, хотя должен был. А за это вы уж, будьте добры, посторонитесь! — возразил я. В те времена мой характер оставлял желать лучшего и славился своей вспыльчивостью, иногда даже граничившей с нескрываемой агрессией. Мы быстро покинули площадь, направившись по восточной улице вдоль старых домов. То и дело в их окнах показывались лица, в которых не спокойствие, но необъяснимая тревога искривляла странные гримасы. Но, как я уже сказал ранее, хоть были они и чрезвычайно мерзки, ни в одной из их черт не усматривалось последствий инцеста и близкородственных браков. Чем дальше мы отходили от центра, тем расстояние между домами становилось больше, пока и вовсе не сменилось на безлюдную пустошь, где лишь изредка мелькали деревья, и только на горизонте приближалась темная Чертова роща, чьи полумертвые дубы сами видели те года, когда ведьм в Сейлеме сжигали на проклятых кострах. Солнце уже утонуло в густых кронах сухих ветвей, и с потемневшего неба на долину неспешно начали опускаться сумерки. Именно в тот момент наш отряд ступил под свод незапамятной старости. В том месте все напоминало о разложении, будь то трупный запах, непроглядная темнота или вечный скрип в стволах окружающих нас великанов. Смотря на все это, мне не приходилось удивляться, почему неграмотные деревенщины прозвали рощу Чертовой. В таком окружении всегда чувствуется что-то не из мира сего, и становится предельно ясно, откуда в далеком прошлом пошли сказания о химерах, древних культах и ведьминых шабашах, когда черный человек приходит в сей мир, и кривой нож разрезает горло младенца. Тут я хочу передохнуть и сделать паузу, ибо для меня неимоверно тяжело будет поведать то, что было едва через час после. Боже, да если есть в этом мире благосклонные боги, молю вас, позвольте мне забыть то. Сейчас, зная все, я могу сказать, что сдвиг тектонических плит было неимоверной удачей. И что за чудовищный катаклизм там не произошел, но две стороны каньона в тот вечер схлопнулись за мгновение. После всего увиденного тогда, я сразу же переехал как можно дальше от юга Аркхема, прочь от Кингспорта и прилежащим к нему с севера лесам. Я прекрасно понимаю, что ежели мое бренное сознание понадобится Ему, то хоть я буду в сердце аравийской пустыни, его дети всегда найдут меня. Недавно я встретил одного из них, ошивающегося возле моего нового дома. Зря, зря я выкупил те записи сумасшедшего Говарда Ниченса у Мискатоникского университета, боже, если бы мои учения окончились на Некрономиконе, где говорилось лишь о былом величии и некогда могущественной силе, что сами Янглоты не смели его беспокоить в первоначальном спокойствии. Но нет, мои глаза узрели ужас, запечатленный в переведенной части Тарнул-Тартогула Говардом Ниченсом. Я осознал весь тот необъятный хаос, который бы произошел с землей, не окажись мы тогда там. Однако дети Фулангорта все еще живы, а сил с ними бороться у меня более нет. Боже, одного взгляда на его ничтожную часть заставило меня содрогаться и вечно молиться всем богам, которые известны мне. Йа! Йа! Шуб-Ниггурат! Черный козел лесов с легионом младых! И все же я продолжу свое повествование, как бы тяжело мне не было вспоминать произошедшее той проклятой ночью, когда луну скрыли кровавые от стонов и визгов облака. Сумерки сменились ранней ночью, и все дальше продвигаясь по непроходимым зарослям, до нас впервые долетел отдаленный вопль: вопль, исполненный страхом и болью, однако помимо всего этого, вполне известного нам, в нем было нечто такое, что вовсе не было известно нам и что взывало к самым отдаленным уголкам памяти и космического сознания. Мы, услышав это, лишь прибавили шаг и уже скоро впереди замелькал огонек. Сейчас мне неимоверно тяжело вспоминать это, ибо я очень хочу списать это на групповые галлюцинации, вызванные какими нибудь газами, шедшими из глубин земли в том лесу. И на самом деле не было ни разлома, ни тех выродков, что были лишь жалкой и неимоверно неудачной пародией на человека, ни той лапы размером с дерево, на мгновение показавшийся из провала. Но все мои надежды разбиваются о тот факт, что в тех местах нет болот или других мест, способных выбрасывать подобные вещества в воздух. И все же я продолжу свое повествование. Когда до источника крика оставалось не более тридцати футов по лесу, и когда мы вышли из непроходимых зарослей, нашему взору пришла картина, которую мы никогда не забудем, будь даже вся наша память исчезнет до момента появления на свет. Все участники нашего отряда дали вечную клятву, что не расскажут об увиденном никому, включая ближайших друзей и, разумеется, родственников. Тем не менее я больше не могу держать все это в себе. Да и вряд ли эту рукопись увидит хоть кто-то, ибо после ее написания она будет предана огню, так как не может мир носить столь ужасное. Так что же мы все-таки увидели на той лужайке? Когда только наши глаза поднялись, мы увидели нечто такое, что не может увидеть человеческое сознание в полной мере. Не люди, но полуразложившиеся мертвецы в темно-бордовых мантиях с капюшонами, скрывающими большую часть их лица. Волдыри по всей поверхности их кожи раз от раза лопались, когда те совершали резкие движения, при этом разнося на всю округу отвратительный смрад. В тех местах, где их не было, лицо разрезали шрамы и ожоги, словно бы те упали с огромной высоты. Их накидки были кое-где выкроены золотыми нитями, слагающимися в дьявольские пентаграммы, чьими центрами являлись знаки вечности. Но самое ужасное было то, что на их поясах висели маски, невероятно похожие на людские лица маски. И в одной из них я с трепетом узнал жирное лицо пастора Тиндла… Они беспрестанно вскидывали руки к небу, развернувшись в сторону костра, столь огромного, что казалось, его пламя зажигало сами звезды. Параллельно этому они выкрикивали слова, по всей видимости, заклинания, и меня пронзило немыслимым страхом, когда в том бессвязном оре я услышал известные мне слова: