— Я сам грешен, — рассуждал он, листая древний трактат о жезле Четырёх Стихий. — Разве можно мне карать других? Хотя… олоткария не кара, а избавление при жизни от грехов, привилегия, дарованная только жрецам Нави.
— Не скучно одному корпеть за книгами? — бесшумно вошла Ликея.
— Мне — нет, — вздрогнул от неожиданности Кастор. — Почему ты здесь? Поздно уже… Я думал, ты не любишь читать.
Оборотниха подошла ближе. Её оливковая кожа напоминала расплавленное золото. Чёрное кожаное платье стягивало грудь и открывало плечи. Полупрозрачная накидка скрывала густые чёрные волосы, создавая видимость навьянского одеяния.
— Ещё бы платье с зелёными рукавами надела, — пробормотал Высший жрец, вспомнив наряды штормгротских куртизанок.
Ликея не расслышала.
— Что тебя беспокоит? — спросила она, приближаясь с грацией пантеры.
— Совесть, — буркнул Кастор. — Увы, не всем знакомо это чувство.
— Шератан и Майслав заслуживают олоткарию, — проигнорировала его тон Ликея. — Не печалься о них.
— Тебя произошедшее совсем не тревожит? — разозлился Высший жрец. — Шератан ведь твой друг!
— Не люблю думать о грустном, — улыбнулась оборотниха.
— Книги о смерти и рождении тоже полны грусти, однако наша религия строится на них, — заметил Кастор. — Мы должны изучать мироздание, превозмогая мирские чувства.
— Никогда не любила занудных философов, — призналась Ликея.
— Понимаю, — кивнул Высший жрец. — Многие предпочитают не замечать проблем, а тех, кто указывает на них, называют нудными философами. Глупо жить в неведении и скалиться на каждого, кто хочет показать мир таким, какой он есть. Проблема Сноуколда в том, что умных сжигают на кострах! А глупцы живут и размножаются. Их миллионы. Миллионы слепых глупцов!
— Тише, — удивилась его реакции оборотниха. — Я не хотела тебя обидеть! Наоборот, пришла, чтобы утешить.
— Извини, — протёр вспотевший лоб Кастор. — Я вспомнил рассказ Майслава об убийствах навьянов… Стоп. Что значит «утешить»?
— Не пугайся, как девственница в первую брачную ночь, — рассмеялась Ликея. — Неужели ты, молодой здоровый парень, откажешься от возможности снять напряжение?
Высший жрец оторопел. Зрачки его расширились, руки чуть не выронили книгу. «Как навьянка в священном месте может предлагать мне такое? — недоумевал он. — Мне, давшему клятву отринуть мирское? Не демон ли искушает меня в обличье распутной девки?»
— Не молчи! — потребовала Ликея. — Я предлагаю тебе испытать удовольствие, а не удар дубинкой по голове. Встреча с Создателем не так сладка, как час любви.
Оборотниха хотела обнять Высшего жреца. Но он вскочил со стула, как ошпаренный, и испуганно уставился на неё.
— Что убегаешь, будто чёрт от ладана? — опешила Ликея. — Соргасы, основатели нашей веры, тоже грешили.
— Деяния этих распутников — твой главный аргумент? — вопрошал Кастор. — Я… мне… Мне безразлично мирское удовольствие! Душа превыше всего. Сестра, не уподобляйся демонам и развратникам.
— Говорят, зло притягивает, — прошептала оборотниха. — Однако чистота, подобная твоей, манит не меньше. Позволь ощутить твой свет в себе… Познай мой порок. Добро и зло тянутся друг к другу с непостижимой силой. Злодею нужен герой, а герою злодей. Иначе они чувствуют себя неполноценными.
— Веди себя, как подобает навьянке, а не куртизанке, — приказал Высший жрец. — Не смей порочить словами и мыслями священную обитель. Надень наряд, достойный жрицы Нави. Иначе я и тебя подвергну олоткарии! Не подходи ко мне больше, сестра разврата!
— Ну и дурак, — обиделась Ликея.
Кастор отвернулся к окну, а когда повернулся, она уже ушла. Он схватил книгу со стола и кинул в стену. Оборотниха пробудила в нём желание, избавиться от которого было тяжело. «Я аскет, я праведен, я свят, — убеждал себя Высший жрец. — Предложение Ликеи меня не интересует! Я искренне возмущён её словами. Плоть моя скоро успокоится… Скоро…»
В комнате стало душно. Кастор выскочил во двор, мокрый и красный. К зову мятежного тела он остался глух. Ночной воздух одарил его прохладой. Звёзды, далёкие и неприступные, напомнили о святых навьянах.
Химра, Агафоний, Мадс, Рафаил… Они не успели нагрешить. Смерть рано забрала их. Если бы святые навьяны жили дольше, остались бы они безгрешными или порок запятнал бы и их имена? Высший жрец решил, что все грешны. Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей. Идеален только Создатель, потому что он — энергия, пронизывающая пространство. Кастору стало легче, когда он понял, что идеальным стать не способен, а потому реакция его плоти вполне естественна.