Набросив на руку габардиновый макинтош, купленный по случаю, Евгений Иванович выглядел в этот прелестный летний день, как выглядит в витрине комиссионного магазина облысевшая шкурка дорогого меха. Он сел в такси и назвал адрес одной из московских редакций.
В редакции было тихо и уютно. Технический секретарь, молодящаяся дама, пространно и убедительно объясняла уборщице, какую именно колбасу и какую булку надо купить к завтраку.
В соседнем кабинетике заместитель редактора, человек решительный, способный забраковать даже «Анну Каренину» или по крайней мере потребовать, чтобы в новом варианте Анна с негодованием отвергла домогательства Вронского, объяснял убитому горем юноше, почему именно его повесть, не может быть напечатана:
— Деготь! Сплошной деготь!
— Позвольте, — лепетал юноша, — в прошлый раз вы сказали, что у меня сплошная лакировка! Я не был согласен, но вынужден был несколько резче очертить…
— Вы не очертили, а очернили! — мрачно заключил замредактора, приподнимаясь и давая понять, что разговору, да и повести, пришел конец.
Шатаясь, юноша вышел.
— Заходите в кабинет, — пригласила Евгения Ивановича молодящаяся дама, на которую его прекрасная фигура произвела впечатление.
— Стихи, — внушительно сказал Евгений Иванович еще с порога и протянул хозяину кабинета листочки.
— Давно пишете? — любезно спросил замредактора, пробежав рукопись. — В общем, стихи неплохие.
«Еще бы!» — подумал Евгений Иванович. Он отобрал для этой оказии лучшие сонеты Шекспира в переводе Маршака.
— Неплохо, — сказал еще раз замред, возвращая Евгению Ивановичу листочки, — очень неплохо, но… Как бы вам сказать? Речь идет все больше о какой-то незнакомке. Не кажется ли вам, что это как-то перекликается с «Незнакомкой» Блока?
— Мало ли кто с кем перекликается, — ответил Евгений Иванович с возмущением. — Неужели вам не подходят эти стихи? — Он невольно сделал ударение, и хозяин кабинета, приняв это за самохвальство, вспыхнул:
— Наивно написано, товарищ! Вам еще надо работать над формой, раньше чем печататься в таком журнале, как наш!
Разговор был явно закончен. Евгений Иванович ушел, не простившись. Теперь он уже был не в том приподнятом настроении, в каком был недавно. Этого афронта он совсем не ожидал. «Шекспир, а как подвел! — подумал он с досадой. — Не был ли в конце концов прав Лев Толстой, отрицавший Шекспира?!»
«Московские замыслы» терпели неудачу, даже самые невинные, самые скромные, задуманные так, между прочим. Это подействовало на Туркина, как дурное предзнаменование. Правда, у него про запас имелись еще два-три более серьезных проекта, но в нем ослабла воровская пружина. Он вдруг понял, что в мире что-то испортилось. К тому же сегодня утром он получил адресованную ему в гостиницу повестку московского прокурора о явке. При своем опыте, Туркин понимал, что вниманию столичных следственных органов он обязан каким-то из прежних своих похождений. Его огорчала удивительная оперативность враждебных сил: он ведь только-только прибыл в Москву! А, может быть, он приехал сюда с какими-нибудь чистыми или даже святыми намерениями? Например, изучить практику работы троллейбусов и трамваев без кондукторов? Кстати, он и в самом деле заинтересовался этой новинкой, которую в душе считал причудой и нестоящим начинанием. Какой же дурак будет платить за проезд, если никто с него не требует денег?!
Однако при первой же попытке проехать в троллейбусе бесплатно Евгений Иванович подвергся насмешкам пассажиров и окончательно озлился. Заплатив за проезд и оторвав билетик, он проехал весь маршрут до конца и вернулся в исходный пункт, надеясь в свою очередь поймать безбилетного. Но его ожидала новая неприятность: он заподозрил в нежелании приобрести билет молодую и миловидную женщину, сделал ей замечание и снова подвергся добродушным насмешкам пассажиров: у женщины был месячный проездной билет!
«Не везет, — подумал Туркин, сойдя у Пушкинской площади, — плохая примета!» Он шел по улице, задумавшись, и чуть толкнул на ходу какого-то гражданина. По старой привычке у него вырвалось: «Пардон!» Гражданин оглянулся, любезно приподнял оригинальную кепку, похожую на каскетку жокеев, к Евгений Иванович сразу признал в нем иностранца: помимо каскетки, и вся остальная одежда была на нем явно заграничного происхождения: брюки-гольф, туфли на толстенных подошвах и какая-то курточка с нашивками, точно такая, как на старинной картине «Австро-венгерский император Франц-Иосиф на охоте». Любезно улыбаясь, иностранец издал какой-то звук, средний между английским «плиз!» и немецким «битте!».